Здравствуйте, мои родные подписчики! Снова с вами ваша Клавдия Петровна, которая уже сорок лет в Захаровке и, кажется, знает тут каждую травинку по имени. Сегодня я хочу рассказать вам историю, которая, честно говоря, у меня до сих пор где-то под ложечкой сидит. Я её вспоминаю, когда мне становится грустно, или когда я вижу, как молодёжь из нашей деревни в города разбегается. История эта про мою подругу, тётю Глашу. Точнее, подругой она мне стала не сразу, а уже в последние годы. А до того мы с ней, можно сказать, враждовали, потому что она была женщиной тяжёлого характера. Но это всё мелочи по сравнению с тем, что случилось потом.
Начну я издалека, чтобы вы поняли, что это за человек была. Тётя Глаша — так её звали все, хотя по роду она была Глафира Кузьминична. Жила она на самом краю нашей Захаровки, у самого леса, в стареньком, но крепком доме, который достался ей ещё от родителей. Дом был небольшой, всего две комнаты да кухня с русской печью, но вокруг него рос такой сад! Яблони старые, раскидистые, смородина вдоль забора, малина, ирга. Всё это тётя Глаша сажала своими руками, когда ещё молодая была и полна сил. А сил у неё, я вам скажу, было хоть отбавляй. Росту она была невысокого, плотненькая, с руками, которые вечно в земле или в тесте. Лицо у неё было круглое, с румянцем, нос картошкой, а глаза карие, внимательные, такие, что, казалось, видят тебя насквозь. Она всегда ходила в длинной юбке, в переднике и в платке, даже летом, потому что, говорила она, "солнце голову напечёт — ума не напасёшься".
Но был у тёти Глаши один секрет, который знала вся деревня, но никто не решался громко обсуждать. У неё были коты. Много котов. Очень много. Я, когда начала подсчитывать, сбилась со счёту, а потом Глаша сама мне сказала — двадцать семь. Двадцать семь кошек и котов, от маленьких пушистых комочков до огромных лохматых зверей, похожих на рысей. Они жили у неё в доме, в сарае, под крыльцом, на чердаке и даже, кажется, на печке зимой. Они были всех мастей: чёрные, белые, рыжие, полосатые, пятнистые, дымчатые, и все они смотрели на мир глазами, в которых читалась если не благодарность, то, по крайней мере, терпение к человеческим причудам.
Причём история эта началась не на пустом месте. Тётя Глаша не всегда была одинокой. Муж у неё был, Сергей Сергеич, по прозвищу Серёга-Кузнец, потому что он был единственным кузнецом в нашей округе. Мужик он был здоровый, весёлый, с руками, которыми мог и подкову согнуть, и ребёнка на руках укачать. И любили они друг друга, как, наверное, никто в деревне не любил. Я помню, бывало, иду вечером мимо их дома, а они сидят на крыльце, обнявшись, и молчат. И мне всегда казалось, что они могут разговаривать просто взглядами, без слов. Всё у них было хорошо, дети росли — двое сыновей, погодки, Ванька и Петька. Кузница дымила, огород родил, куры неслись. Прямо как в песне — полная чаша.
А потом, в один нехороший год, случилась беда. Серёга-Кузнец заболел. Ни с того ни с сего. Началось с кашля, а кончилось, как это часто бывает у нас в деревне, когда мужики откладывают поход к врачу до последнего, пока не припрёт. Я его к себе в медпункт привезла, посмотрела, дыхание прослушала — и похолодела. Лёгкие у него были, как старая тряпка. Я сразу сказала Глаше:
— Глафира Кузьминична, вези мужа в город. В районную больницу. Там и оборудование есть, и специалисты.
А она мне в ответ смотрит своими карими глазами и говорит:
— Клавдия, он не поедет. Он сказал, что если уж суждено, так хоть дома, в своей постели, а не на этих железных кроватях.
Я спорила, кричала, угрожала, но Глаша стояла на своём. И я, грешным делом, тогда на неё обиделась. Подумала: ну, дура баба, не понимает, что к чему. Но потом я поняла, что она просто знала своего мужа лучше меня. Он не боялся смерти, он боялся неудобства. И он ушёл через месяц, тихо, во сне, с её рукой в своей. Я пришла его засвидетельствовать, и когда увидела Глашу, сидящую рядом с остывшим телом и гладящую его по седой голове, у меня сердце разорвалось. Она не плакала. Она просто смотрела на него и молчала. Я потом, уже через год, поняла, что она тогда, наверное, и умерла вместе с ним. Потому что с этого дня она стала другой.
Сыновья её, Ванька и Петька, после похорон отца ещё немного пожили в деревне, а потом им предложили работу в городе. У них там и зарплата выше, и квартиры дают, и дети смогут в хорошие школы ходить. Они пришли к матери и сказали:
— Мам, мы уезжаем. Поехали с нами.
А она посмотрела на них и покачала головой.
— Нет, сыночки. Я здесь останусь. Здесь ваш отец лежит, здесь воздух свой, здесь всё, что мы с ним вместе строили.
Они уговаривали, плакали, просили, но она была непреклонна. И сыновья уехали. Поначалу они приезжали часто, на все праздники, но потом, как это водится, реже и реже. Сначала раз в месяц, потом раз в квартал, потом раз в год, а потом и вовсе стали приезжать только на могилу отца, да и то не всегда. У них там своя жизнь закрутилась, свои заботы, дети, работы, ипотеки. И Глаша осталась одна. Совсем одна, в большом доме, среди яблонь и смородины.
А первая кошка появилась у неё через полгода после смерти мужа. Это была маленькая, грязная, худая дворняжка (хотя какая это дворняжка, когда она кошка, но я всегда их так называю, даже сейчас, простите, язык не поворачивается назвать её иначе). Она пришла к её крыльцу в дождь, мёрзла, дрожала и жалобно мяукала. Глаша открыла дверь, посмотрела на это создание, и у неё, видимо, что-то щёлкнуло в душе. Она внесла её в дом, обсушила, накормила, и та осталась. Это была рыжая кошка, с белым пятном на груди, которой Глаша дала имя Рыжая. Но это имя ей не прижилось, потому что Глаша называла её просто "Дурында".
— Ну, ты и дурында, — говорила она ей, когда та шлёпала лапой по её руки за кусок колбасы. — Зачем ты пришла, а? Тебе что, дома плохо?
Но Глаша знала, что дома у Дурынды нет. Теперь домом для неё стал этот дом на краю деревни.
Прошло немного времени, и у Дурынды появились котята. Глаша их всех выходила, ни одного не утопила, не раздала, как это делают обычно. Она оставила их всех. Пятеро пушистых комочков бегали по её дому, и она улыбалась, глядя на них, впервые после похорон мужа. Потом к этим котятам прибилась ещё одна кошка, соседская, которую хозяева выгнали за то, что она, видите ли, вещи драла. Потом пришёл огромный чёрный котяра с оторванным ухом, похожий на бандита, но Глаша и его приютила. Он оказался самым ласковым и всё время тёрся о её ноги, мурлыкая так громко, что было слышно на улице. Потом началась эпопея с котятами, которые рождались уже от её собственных котов и кошек. Она не стерилизовала их, потому что, говорила она, "это грех перед Богом, лишать их радости быть матерями". И вот так, год за годом, у неё набралось двадцать семь. Число, как вы понимаете, не точное, потому что кошки рожали и умирали, но в тот самый год, о котором я хочу рассказать, она насчитала ровно двадцать семь. Она даже записку себе в блокноте написала, я видела: "27 — ровно, как в моём возрасте было, когда я Серёжу встретила".
И вот представьте себе: дом, в котором живёт женщина, и двадцать семь котов. Котов, которые спят на подушках, на кроватях, на стульях, на печке, на кухонном столе, в корзинах, на шкафах и даже, кажется, в духовке, когда она не топится. Запах стоял такой, что я, когда впервые переступила порог её дома, чуть не упала в обморок. Не то чтобы это был запах грязи. Нет, тётя Глаша была аккуратисткой, она мыла полы чуть ли не каждый день, проветривала, чистила лотки. Но всё равно запах животных уже въелся в стены, в половицы, в шторы, и, наверное, в саму душу этого дома. Когда я открывала дверь, меня сначала окутывала плотная, тёплая волна, пахнущая кошачьей шерстью, сухим кормом и ещё чем-то неуловимым, чем пахнут только старые деревянные дома, где живут старые женщины с большим количеством животных. Но я, как человек, который привык к любым запахам в медпункте, быстро привыкла и перестала замечать.
Соседи косились. Баба Нюра, наша главная сплетница, каждый день у своего забора ворчала:
— Ну, Глашка совсем с ума сошла. Тьфу, антисанитария. Крысы, мыши, блохи. Они же всю деревню заразат!
Я ей всегда говорила:
— Нюра, ты не каркай. У Глаши чистота, ты не была у неё, так не говори.
А она только рукой махала и уходила, обиженная. Но в деревне, вы знаете, такое не забывают. На Глашу стали показывать пальцем. Дети, идя в школу, дразнили её "кошатницей". Взрослые делали вид, что не замечают, но при встрече отводили глаза. Она стала затворницей. Из дома она выходила редко — только в магазин за кормом и в церковь по большим праздникам. И всё.
Я, честно говоря, тоже поначалу избегала её. Не потому, что я такая злая, а потому, что мне казалось, что она замкнулась в своём мире, и я туда не вхожа. Но однажды, зимой, я шла мимо её дома и увидела, как она с трудом тащит через снег большое ведро с водой. Я подошла, помогла ей донести, а она посмотрела на меня такими глазами — не то чтобы благодарными, а скорее удивлёнными, что кто-то вообще её заметил.
— Спасибо, Клавдия, — сказала она тихо. — Заходи, чаю попьём, что ли. Отогреешься.
Это было первое приглашение за многие годы. Я согласилась, и мы пошли в дом. Войдя внутрь, я чуть не споткнулась о рыжего кота, который лежал прямо в прихожей. Глаша шикнула на него, но он даже ухом не повёл. Мы прошли на кухню. Кухня у неё была маленькая, но уютная, с большим деревянным столом, на котором уже лежали три кота, свернувшись калачиками. Глаша смахнула их на пол без церемоний, они возмущённо мяукнули, но потом запрыгнули на лавку и уселись там, наблюдая за нами.
Она поставила чайник, достала из буфета варенье собственного приготовления, разлила по кружкам чай. Мы сидели в этой кухне, а вокруг нас, как тени, ходили коты. Они тёрлись о ноги, запрыгивали на колени, мурлыкали. Я смотрела на Глашу и не узнавала её. Она была спокойной, умиротворённой. Она гладила какого-то чёрного кота по голове, и тот жмурился от удовольствия.
— Клавдия, — сказала она вдруг, не глядя на меня. — Ты знаешь, они меня никогда не подводят. Муж подвёл? Подвёл. Сыновья? Подвели. А эти... они никогда. Они приходят и уходят, но они всегда со мной. Пока они есть, я знаю, что я не одна. Я могу разговаривать с ними, и они меня слушают. Мне не надо перед ними притворяться. Они видят меня настоящую — и любят.
Я тогда ничего не сказала, просто кивнула. Потому что я вдруг поняла, что эти двадцать семь котов — это не просто животные. Это её дети. Её внуки. Её смысл жизни. Она кормила их, лечила, вычёсывала, разговаривала с ними, рассказывала им о своей жизни, о Серёже, о том, как она его любила и как он ушёл. Я уже не удивлялась, когда видела, что она спит, обложенная котами, как одеялами. Они грели её в холодные ночи, когда она лежала и думала о своей жизни. Они давали ей тепло, которого ей так не хватало.
Но время шло, годы летели. Глаша старела. Коты тоже старели. Они болели, умирали. Каждый раз, когда умирала очередная кошка, она заворачивала её в тряпочку, относила в сад, под старую яблоню, и закапывала. У неё там уже целое кладбище образовалось. Прямо как в городе, все эти маленькие холмики, только без крестов. Она сидела над каждым холмиком, гладила землю рукой и шептала:
— Лети, дурочка. Ты мне была хорошим другом.
А потом, зимой, случилась эта история, которая меня до сих пор пробирает до мурашек, когда я её вспоминаю. Я пришла к ней, как обычно, по старой дружбе, с пирожками. Позвонила в дверь — тишина. Постучала — никто не открывает. Я удивилась, потому что обычно она всегда дома. Я обошла дом, заглянула в окно. А там темно. И тихо. Ни одного кота на подоконнике. Сердце у меня ёкнуло. Я побежала к соседу, к Пал Палычу, и мы вместе выломали дверь.
Когда мы зашли внутрь, я чуть не упала в обморок. В доме было холодно, как в погребе. Печка не топилась, лампы не горели. И тишина. Я прошла в спальню — и увидела её. Она лежала на кровати, укрытая старым одеялом, а вокруг неё сидели коты. Все кто остался. Они не мяукали, не шевелились. Они просто сидели вокруг неё, как часовые, и смотрели на меня пустыми, немигающими глазами. Я подошла, взяла её за руку — она была холодной, и я поняла, что она ушла. Ушла во сне, тихо, как и её муж, когда-то давно.
Но самое удивительное было не это. Самое удивительное, что, пока я стояла и плакала, коты начали по одному подходить к ней, трогать её лицо лапой, будто проверяли, дышит ли она, а потом медленно, по очереди, выходить из комнаты. Они уходили в прихожую, садились там и не издавали ни звука. Вся деревня пришла на похороны, потому что слух о её смерти разлетелся быстрее ветра. Приехали и сыновья, Ванька и Петька. Они стояли у гроба, бледные, перепуганные, и говорили мне:
— Клавдия Петровна, что нам делать с этими котами? Мы не можем их забрать, у нас квартиры, аллергия, дети.
И я посмотрела на них, и у меня что-то перевернулось в груди. Я сказала им:
— Ничего вы не понимаете, ребята. Эти коты — единственное, что у неё оставалось. Если бы вы приезжали чаще, может быть, она и не завела бы их столько. Но вы не приезжали. И она завела их, чтобы не умереть от одиночества.
Сыновья переглянулись и заплакали. Потом, помню, я сказала Пал Палычу, чтобы он отвёз всех котов ко мне в дом. Я написала объявление на столбе, раздала часть соседям, часть пристроила в добрые руки, а трёх самых старых, которые уже никуда не годились, я оставила у себя. Они живут у меня до сих пор. Рыжий Борька, чёрный Мурзик и полосатая Машка. Они спят на моей печке и, когда я смотрю на них, мне кажется, я вижу глаза Глаши. Она живёт в этих котах. Это она смотрит на меня из их глаз и напоминает мне, что люди — они как животные. Им нужно тепло. Им нужно, чтобы их кто-то любил. И если некому любить, они заводят себе котов, собак, а то и просто уходят в себя.
Я сейчас, когда пишу эту историю, смотрю на Борьку, который лежит у меня на коленях, и думаю: "Глафира Кузьминична, упокой, Господи, её душу. Спасибо ей, что научила меня быть добрее". Я тогда, когда её хоронили, подошла к её сыновьям и сказала им:
— Вы, мальчики, запомните: мать не ждала от вас ничего. Ей нужны были ваши глаза. А вы их не давали. Теперь поздно.
Они стояли, молчали, опустив головы. Потом один из них, старший, Ваня, положил цветы на могилу и сказал тихо:
— Прости, мам. Прости, что не поняли.
А я сидела на скамейке рядом с могилой, гладила рыжего Борьку и плакала. Плакала о Глаше, о её котах, о нашей деревне, которая постепенно пустеет и стареет, о сыновьях, которые уезжают и забывают, о нас, стариках, которые остаются здесь с нашими воспоминаниями и нашими питомцами.
И вот, мои хорошие, когда я рассказываю вам эту историю, я не хочу вас пугать или расстраивать. Нет. Я просто хочу, чтобы вы, если у вас есть бабушки или дедушки в деревне, навещали их. Чаще. Звоните им. Они любят вас, даже если не говорят этого. Они могут молчать, как тётя Глаша, но они ждут вас. Они ждут вашего голоса, ваших шагов на крыльце. А если вы не можете приехать, заведите им, может быть, кота? Или собаку. Чтобы у них была душа, которая будет их слушать. Потому что одиночество — это страшно. Это страшнее любой болезни. И лекарство от него простое — ваше внимание и ваша любовь.
Всех целую, мои дорогие. Не забывайте своих стариков.
Если вам по душе мои истории - обязательно подписывайтесь, ставьте лайки и делитесь с друзьями. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Ваша Клавдия Петровна.