— Куда вы складываете мой бордовый палантин, Лидия Григорьевна?
Я прислонилась к дверному косяку собственной спальни и с легким академическим интересом наблюдала за процессом. Моя свекровь, женщина монументальная и свято верящая в свою непогрешимость, орудовала в моем шкафу с той же праведной уверенностью, с какой крестоносцы когда-то входили в Иерусалим. Только ее священным Граалем сегодня был мой гардероб.
— В пакет, Ирочка, — не оборачиваясь, бодро отрапортовала Лидия Григорьевна, аккуратно сворачивая тончайший кашемир. — Он тебе к лицу совершенно не идет. Бледнит. А Людочке под ее серое пальто — самое то. Освежит девочку.
На моей двуспальной кровати уже красовались три аккуратные кучки. Как опытный диагност — а за пятнадцать лет работы заведующей отделением в городской больнице я научилась читать симптомы с первого взгляда, — я быстро классифицировала их назначение. Кучка первая, с новым кардиганом и шелковой блузкой: «Людочке на работу». Кучка вторая, со спортивным костюмом: «Людочке на дачу». Кучка третья, куда только что приземлился нераспакованный комплект дорогого сатинового белья: «Людочке дома уют создавать».
Вообще, Лидия Григорьевна зашла ко мне час назад под благовидным предлогом: «Ирочка, ты вечно на дежурствах, давай я помогу тебе шкафы перед сезоном разобрать, место освободим». Я, признаться, расслабилась. А зря. В нашей семье место освобождалось исключительно путем экспроприации имущества в пользу «вечно обделенной» золовки. Люда, которой в следующем месяце стукнет сорок, хронически находилась в поиске себя, нормального мужа и моего размера одежды.
Мой взгляд упал на пол. Возле пузатого клетчатого баула, с которым челноки в девяностые покоряли рынки, сиротливо стояли мои зимние итальянские сапоги. Кожаные, на натуральном меху, надетые от силы раза три.
— Лидия Григорьевна, — спокойно произнесла я, делая глоток остывшего кофе. — Эти сапоги Люда сносит за один сезон. Она же не умеет ухаживать за хорошей обувью.
Я шагнула в комнату и машинально поправила голенище.
— Натуральную кожу категорически нельзя сушить на батарее, а Люда только так и делает. При агрессивной сушке дубление разрушается, эфирные масла из кожи испаряются, мембрана трескается, и сапог за месяц превращается в скукоженную гармошку. Их нужно сушить только при комнатной температуре, набив бумагой. Ей нельзя такие вещи давать.
Свекровь замерла, медленно выпрямилась и посмотрела на меня с таким снисходительным пафосом, словно я только что предложила отменить пенсию.
— Ира, в здоровой семье энергия должна циркулировать! — веско, с интонациями телевизионного проповедника, начала она. — Вещи — это материальные привязки, они блокируют энергетические каналы дома. Я, как старшая и более мудрая, просто очищаю ваше пространство от негативного мещанства и жадности. Вещи должны служить людям!
— Лидия Григорьевна, энергетические каналы в моей квартире не блокируются итальянскими сапогами, — я чуть склонила голову набок, разглядывая ее. — Зато они прекрасно блокируются статьей Уголовного кодекса о тайном хищении чужого имущества. Вы в мой шкаф с какими именно чакрами залезли?
Свекровь пошла красными пятнами от шеи до корней крашеных волос.
— Хамка трамвайная! — взвизгнула она, теряя весь свой эзотерический лоск. — Я к ней со всей душой, помогаю грязь разгребать, а она как собака на сене! Сама не носит и родной сестре мужа не дает, эгоистка беспардонная, только о себе и думаешь!
Лидия Григорьевна надулась и запыхтела, словно перезревшая помидорина, которой внезапно отказали в праве стать элитным кетчупом.
Я не стала ругаться. Кричать на людей, страдающих воспалением наглости, — только портить себе нервную систему. Я поставила чашку на комод и лучезарно улыбнулась.
— Знаете, мама, а ведь вы абсолютно правы.
Свекровь осеклась на полуслове. Ее рука, сжимавшая мою кожаную сумку, слегка расслабилась.
— Что? — подозрительно прищурилась она.
— Вы правы, — уверенно повторила я. — Семья должна делиться. Энергия должна циркулировать. Зачем чахнуть над златом? Раз уж у нас сегодня день глобальной семейной ревизии, предлагаю не останавливаться на достигнутом. Сейчас Сережа вернется с работы, мы загрузим эти пакеты в багажник, пообедаем и поедем к вам.
— Ко мне? — Лидия Григорьевна захлопала ресницами. — Зачем?
— Как зачем? Чистить ваши чакры! — я с энтузиазмом всплеснула руками. — У вас в серванте стоят шесть наборов чешского хрусталя, из которых вы пили один раз на свадьбе Сережи. Моей племяннице Даше они в общежитии очень пригодятся. А еще у вас в комоде лежат новые махровые полотенца и подарочный верблюжий плед, который вы бережете «на случай». Случай настал, Лидия Григорьевна! Плед заберем на дачу. И мутоновая шуба! Вы ее пять лет не надевали, тяжело носить. Отдадим моей тете в деревню, ей как раз на остановке зимой стоять холодно. Родным ведь не жалко, правда?
Лицо свекрови стремительно меняло оттенки с багрового на пепельно-серый.
— Ты… ты не путай! — выдавила она, инстинктивно прижимая мою сумку к груди, как щит. — Это мое! Хрусталь — это память! Полотенца — это приданое! А плед — это мое личное хозяйство, не трогай, я сама знаю, когда ему время придет!
— Интересная у вас геометрия, — усмехнулась я. — Как в моем шкафу копаться — так «родным не жалко» и «баловство». А как в ваш сервант заглянуть — так сразу «память» и «не трогай». Семейная щедрость заканчивается ровно на пороге вашей квартиры?
В этот момент в прихожей хлопнула входная дверь. Раздались тяжелые шаги моего мужа Сережи и звонкий, возмущенный голос золовки.
— Мам, ну ты где?! — Люда влетела в спальню прямо в куртке, остановившись на пороге в одних носках. — Ты же сказала, что сапоги Иркины точно мои будут! Я свои старые ботильоны уже в мусоропровод на лестничной площадке выкинула, у них подошва отклеилась! Мне в чем завтра на работу ехать?!
В комнате повисла тяжелая, густая пауза. Сережа, который только что вошел следом за сестрой, замер на пороге. В своей рабочей куртке с логотипом метрополитена, пропахший озоном и машинным маслом, он выглядел здесь абсолютно чужеродным элементом. Его взгляд медленно переместился с распахнутых дверец моего шкафа на три кучки вещей на кровати, затем на баул и, наконец, на мои сапоги.
— Я не понял, — голос мужа прозвучал тихо, но от этого тона у меня по спине пробежал приятный холодок. — Это что за распродажа?
— Сыночек! — Лидия Григорьевна мгновенно сменила тактику, включив режим «добрая мать». — Да мы тут с Ирочкой порядок наводим! У нее столько всего лишнего, шкафы ломятся, а Людочке носить нечего. Я просто хотела помочь…
— Сережа, мама так расщедрилась, — невинно перебила я, глядя прямо в глаза мужу. — Решила Люде мои новые сапоги отдать. Причем пообещала их ей еще до того, как пришла ко мне в гости. Люда вон даже старые выкинула от радости.
Сережа — технарь до мозга костей. Он работает со сложными механизмами и терпеть не может, когда в его налаженную систему лезут грязными руками. Он шагнул к кровати, взял баул, перевернул его и вытряхнул все аккуратно сложенные вещи обратно на покрывало.
— Сережа! Что ты делаешь?! Они помнутся! — ахнула Люда, инстинктивно потянувшись к кардигану.
— Руки убрала, — жестко отрезал брат. Он повернулся к матери. — Значит так, мама. В этой квартире никто, никогда не проводит никаких ревизий без хозяйки. И имущество моей жены — это не склад гуманитарной помощи для родственников.
— Да как ты смеешь с матерью так разговаривать?! — Лидия Григорьевна попыталась пойти в атаку, но ее голос предательски дрогнул. — Мы же семья! Ей для сестры кусок кожи жалко!
— Мне для жены своих денег не жалко, чтобы она эту кожу носила, — чеканя каждое слово, произнес Сережа. — А если Люде нечего носить — пусть идет работать на полную ставку, а не сидит администратором в салоне два дня в неделю. Собирайте свои пустые пакеты и идите домой. Обе.
Люда открыла рот, закрыла его, перевела растерянный взгляд на мои сапоги, а потом на брата.
— Сереж, а мне в чем домой идти? Я же свои выкинула…
— Не переживай, — я тепло улыбнулась золовке. — Бак у подъезда пластиковый, чистый. Если поторопишься, бомжи твои ботильоны еще не унесут. Главное — позитивная циркуляция энергии, Людочка.
Через пять минут входная дверь за родственницами захлопнулась с такой силой, что в коридоре звякнуло зеркало. Сережа молча прошел на кухню, поставил чайник и тяжело опустился на стул, потирая лицо руками.
— Ир, прости, — глухо сказал он. — Я думал, она правда просто с полками помочь пришла.
— Все нормально, Сереж, — я подошла и положила руки ему на плечи, чувствуя, как уходит напряжение. — Зато мы выяснили одну очень важную вещь.
— Какую?
— Мутоновая шуба твоей мамы в безопасности. Но ключи от нашей квартиры я у нее завтра заберу. Энергетику надо беречь.
Я налила себе свежий кофе. В квартире было тихо, спокойно, а мои итальянские сапоги стояли на своем законном месте — в шкафу, где никакая семейная ревизия им больше не угрожала.