Спуск разрешен.
Разрешение на спуск выдаётся в исключительном порядке. Земля — зона повышенной ответственности. Медведи в комплекте.
Высоко-высоко над землёй — туда, куда самолёты не летают, а спутники долетают с кислым видом, — жили бог Ен и его дочь Зарань. Тихо и спокойно текла их жизнь. Настолько тихо и спокойно, что хотелось выть. Вокруг было одно небо — ровное, бесконечное, голубое, как офисный потолок в пятницу вечером. Ни гор высоких, ни оврагов глубоких, ни рек текучих, ни лесов дремучих. Ни одного кафе или хотя бы скамейки, где можно посидеть и погрустить. Ничего. Чистый лист. Абсолют. Скука смертная. Смотрит Зарань вниз, на землю. А земля — не то, что небо: в одном месте зеленеет лесами, в другом — желтеет полями, и реки по ней бегут, и горы возвышаются, и дымок над крышами вьётся — живут люди. Не то чтобы счастливо, но хотя бы разнообразно. Зарань прилипла к облаку, как к иллюминатору, и думает: «Почему мне там не светит? Почему я должна сидеть в этой бесконечной голубизне без расписания и выхода?»
Отец Ен сидел в своём кресле из перистых облаков, листал небесную ленту (там одни новости про холеру и смену сезонов) и попивал звёздный чай. Зарань подошла к нему. Решила — сяду рядом, как взрослая.
— Отец, — сказала она. — Мне скучно здесь. Пусти меня на землю. Ну что мне тут, в самом деле?
Ен даже не отложил чай.
— Что там смотреть? — проворчал он. — Плохо на земле: горы, овраги, дремучий лес — парма, как они его называют. А в парме бродят свирепые звери. Медведи. Медведи, Зарань. Они не знают, что такое двухфакторная аутентификация. Им на всё плевать.
— Но мне интересно, — сказала Зарань.
— Имей совесть, — сказал Ен. — Ты дочь бога, а не блогер-экстремал. И не пустил.
Прошёл день. Потом второй. Потом третий. А у Зарани из головы не выходят мысли о земле. Всё думает она: каковы эти горы — острые или пологие? Как шумит парма — грозно или убаюкивающе? И медведи — они, правда, такие огромные или их накручивают в рекламе туров выходного дня? Желание увидеть всё своими глазами становится физическим: оно сидит где-то под дых, как не выговоренная обида. Но как попасть на землю? Иллюминатора в полу нет, лифт не работает, а парашютов в божественной канцелярии не выдали. И тут она увидела радугу. Та перекинулась через всё небо — яркая, масленая, почти осязаемая, — и упиралась куда-то вниз, в лесную реку, и пила из неё воду большими глотками. Зарань подошла к радуге. Та хрустела под ногами, как леденец.
— Радуга, — попросила она. — Дай спуститься по твоей спине. Я быстро. Мне просто посмотреть.
Радуга подумала. Хрустнула.
— Иди, — сказала. — Но спеши: я, как напьюсь — сразу поднимаюсь. У меня график. Солнце ждёт.
Зарань побежала. Вниз, по скользкому семицветному хребту. Ветер свистит в ушах, внизу — зелень, и дым, и реки, и такая жизнь, от которой у неё замирает сердце. Но радуга не обманула: напилась быстрее, чем Зарань пробежала половину. Раз — и поднялась. Высоко. Там, где скучно. Зарань осталась висеть между небом и землёй. Как неподтверждённая бронь.
— Дура, — сказала она себе. — Надо было лучше ноги тренировать.
Досадно стало. Очень.
Но с тех пор Зарань, что бы ни делала — ела ли облачный кисель, перебирала ли звёзды вилкой, — всё время поглядывала: как там радуга. Не пьёт ли снова. Не наклонилась ли к земной реке. И дождалась. Однажды радуга снова перегнулась через небесный парапет и потянулась к реке. Зарань не раздумывала ни секунды. Она сорвалась с места — быстрее, чем подписчик из комментария. Промчалась по красной полосе, по жёлтой, по зелёной — пятки сверкали. На этот раз она успела. Пробежала весь путь. Ступила на зелёную землю.
Земля пахла иначе. Не стерильной голубизной, а мхом, прелой листвой, речной свежестью и чем-то ещё — тревожным, живым, терпким. Зарань сделала вдох — и у неё закружилась голова. Как после первого глотка ключевой воды натощак.
— Ты кто такая? — раздался голос. Низкий, но не пугающий.
Зарань обернулась. Перед ней стоял молодой парень в красивой одежде из пушистого меха. Не современной — той, которую сейчас называют «аутентичный северный лук». Но смотрел он так, будто владел этим миром и знать не знал, что такое сроки сдачи отчётов.
— Я Зарань, дочь бога Ена, — сказала она. Потому что светские приличия никто не отменял, даже на земле. — А ты кто такой?
— Я охотник. Хозяин здешних мест. Пера меня зовут. — Он насмешливо прищурился. — Зачем дочь бога спустилась с неба туда, где медведи ходят без намордников?
— Скучно мне на небе, — честно сказала Зарань. — Хочу посмотреть на землю. По-настоящему. Не в рилсах.
— Что ж, — Пера улыбнулся. — Будь гостьей. Покажу тебе всю земную красоту. Но предупреждаю: здесь нет кнопки «назад».
Повёл охотник девушку по своим владениям. Показал ей леса — тёмные, дышащие, где каждый куст шепчет, и вековая ель стоит как директор фирмы, которая всё про тебя знает. Показал поляны — с такой травой, что хочется разуться и забыть про дедлайны. Горы — не фотошопные, а настоящие, с острыми рёбрами и холодными снежниками. Долы — где река не течёт, а лежит, как усталый зверь. И реки шумные, и ручьи светлые, в которых отражается небо, но отражается иначе — будто смотрит на тебя с любопытством. Зарани понравилась парма. Понравилось, как ветер гуляет по кронам. Как пахнет грибами и терпкой хвоей. Как вдали кто-то стучит дятлом — размеренно, строго, по-своему. И Пера ей понравился. Тем, что не пытался казаться. Просто был. Как скала. Как этот лес.
— Хочу я подольше пожить в твоих владениях, — сказала Зарань. И не узнала свой голос — в нём было что-то упрямое и нежное одновременно.
— Оставайся насовсем, — ответил Пера. — Пусть моя земля будет и твоей. А твоё небо — моим потолком. И осталась дочь бога Ена жить на земле.
Тем временем на небе.
Ен хватился дочери под вечер, когда звёздный чай остыл, а ужин подгорел.
— Зарань? — позвал он. Тишина. Только ветер свистит между облаками.
Обыскал всё небо — нет. Под кроватью нет, в шкафу нет, даже в божественной библиотеке, где пылятся ненаписанные законы. Пусто. Глянул вниз — и сердце ёкнуло. Сидит его дочь на берегу реки, рядом с каким-то земным парнем в мехах, греет руки у костра и смеётся. Смеётся так, как на небе никогда не смеялась.
— Радуга! — рявкнул Ен. — Наклонись! Немедленно!
Радуга наклонилась — нехотя, как сотрудник на плановом совещании.
— Зарань, — сказал Ен голосом, от которого у комет хвосты дыбом встают. — Возвращайся. Сейчас же.
— Не хочу, — сказала Зарань. И даже не повернулась.
— На земле ты будешь жить в темном лесу. Ходить узкими звериными тропами. Есть грубую земную пищу без доставки. — Ен перечислял как по списку: — Просыпаться в шесть утра. Греть воду на костре. Стирать в реке. Ты готова к этому?
— Готова, — ответила Зарань.
— Тебе придётся терпеть лишения и нужду, — продолжал Ен. — Тяжёлый труд. Болезни. И даже без интернета. Одумайся, пока не поздно.
Зарань посмотрела на Перу. Тот молчал, но руку положил ей на плечо. Горячую, мозолистую, настоящую.
— Нет, — сказала Зарань. — Я больше никогда не вернусь на небо.
Тогда Ен рассердился. По-настоящему. Так, как умеют только боги, у которых нет терапевта.
Он напустил на землю великую жару. Воздух стал как в духовке. Трава на лугах поникла и пожухла. Листья на деревьях свернулись в трубочки. Реки и речки высохли до дна — остались только трещины, похожие на морщины древней старухи. Но на самом дне глубокого оврага, где не доставал злой божественный глаз, ещё бился маленький родничок. Холодный. Упрямый. Он и поил всё живое. Пера и Зарань перетерпели жару. Пили по глотку, не жадничая.
— Держись, — сказал Пера. — Отец твой злой, но земля — живучая.
Ен послал второе испытание: ливни. Такие, каких земля не видывала. Вода залила все низины. Потом низкие горы. Потом высокие. Вода поднималась, и казалось — вот-вот умоет всё под корень. Пера и Зарань срубили несколько сосен, связали лианами и сделали плот. Спаслись. Плыли над затопленными вершинами, и Зарань впервые увидела, как вода может быть страшной — и как может быть милосердной, когда она спадает. Спала большая вода. Пошла было жизнь по-прежнему. Но Ен не унимался. Он увёл от земли солнце. И тогда наступила стужа. Не та, от которой кутаются в пуховики, а та, от которой замерзает мысль. Снег валил трое суток. Потом ещё. Потом метелица замела тропы так, что охотник Пера едва находил дорогу к дому. Земля погрузилась во мрак. Не было ни утра, ни вечера — только серый шум и ледяной ветер, который выл, как одинокий зверь. Но Пера и Зарань скрылись в чаще пармы. Парма укрыла их от ветра и холода. В парме было темно, но тихо. В парме пахло смолой и веком. И там, в этой темноте, охотник добывал дневное пропитание — ставил силки, слушал, как скрипит снег под ногами, и возвращался с добычей. Он не жаловался. А Зарань не плакала.
— Ты не жалеешь? — спросил он однажды.
— О чём? — переспросила она.
— Что спустилась.
Зарань посмотрела на огонь. На его язык, лижущий почерневшие камни очага.
— Жалеть — это роскошь, — сказала она. — А у нас теперь север.
И они засмеялись. И эхо разнесло их смех по всей парме — ветки встрепенулись, словно им стало теплее. Долго не пускал Ен солнце. Сто дней? Двести? Время на земле потеряло счёт. Но однажды — неожиданно, как первая зарплата после кризиса, — солнце вернулось. Осветило парму. Согрело реки. Снег сошёл не сразу — долго, обильно, с грязью и первыми цветами. Ен глянул вниз — и глазам своим не поверил. На берегу большой реки, радуясь солнцу, пели и плясали люди. Целое племя. Дети. Внуки. Правнуки. Кто-то бил в бубен, кто-то водил хоровод, кто-то просто стоял, задрав голову, и грел лицо. И среди них была женщина, которую все называли матерью. Ясноглазая. Тёплая. С морщинами, как речные ручейки, и с улыбкой, от которой у Ена что-то кольнуло внутри — он не сразу понял, что это. Кажется, это называлось совесть. Давно не пользовался. Волосы у женщины были не золотистые, а седые. Как первый снег на вершине Манараги.
— Скажи мне, женщина, — спросил Ен, и голос его впервые дрогнул. — Кто ты такая?
— Я твоя дочь, — ответила женщина. — Зарань.
— А эти люди, которые веселятся вокруг тебя?
— Это наши с Перой дети. А твои внуки. — Она помолчала. — Хочешь, спустим тебе лестницу? Парма здесь хорошая. Чай из трав научим заваривать.
Ен долго молчал. Потом крякнул.
— Ладно, — сказал он. — Оставлю вас. Но с условием: радугу больше не трогайте. Она по расписанию работает.
Так на земле появилось племя Перы. Те самые, кого потом назовут предками коми-пермяков. И если вы когда-нибудь пойдёте в парму — ночью, под звездами, когда костер догорает, — прислушайтесь. Может быть, вы услышите их. А может быть, услышите голос старого Ена, который наконец-то понял: настоящая сила не в том, чтобы удержать дочь на небе, а в том, чтобы вовремя спуститься на землю — и замолчать.
И тогда даже камни перестанут молчать. И запоют.