Марина сидела в парикмахерской и смотрела, как мастер колдует над её стрижкой, когда телефон на подлокотнике завибрировал снова.
Уже четвертый раз за последние полчаса. И можно было даже не смотреть на экран, чтобы понять, кому там опять неймется.
Экран высветил имя «Лика», а под ним фотографию, которую Марина сто лет назад поставила чисто автоматически, — улыбающаяся физиономия младшей сестры мужа, веснушчатая, с вечно приоткрытым ртом.
Марина смахнула уведомление пальцем в сторону, даже не читая, что там прилетело. Очередной поток голосовых сообщений или серия фотографий с подписью «мы тут та-а-ак отдыхаем, жаль тебя нет».
Жаль тебя нет! Господи, какая же это фальшь, от которой скулы сводит. Причем, что самое смешное, Лика сама верит в эту фальшь, она в ней живет.
Мастер, молодая девчонка с синими прядями, мельком глянула на экран, хмыкнула и спросила: «Мешают?». На что Марина криво усмехнулась и ответила: «Если бы они только мешали! Они выедают мозг чайной ложечкой».
Она вспомнила, как десять лет назад, когда они только начинали встречаться с Димой, Лика была просто задорной девчонкой двадцати двух лет, которая иногда вваливалась в их съемную квартиру с тортом, купленным по акции, и могла просидеть до полуночи, болтая о какой-то чепухе. О том, как она хочет стать дизайнером интерьеров, о том, что её очередной ухажер опять оказался козлом, о том, что брат Димочка такой умный, а ей всегда достаются тупицы, которым только пиво с футболом подавай.
Марина тогда даже испытывала к ней что-то вроде снисходительной симпатии. Ну, младшая сестра, глупая, суетливая, но в целом безобидная. Как болонка, которая лает на пылесос, а потом затихает, когда понимает, что он не отвечает. Они могли вместе пойти в кино, если Дима уезжал в командировку, могли даже выпить вина на кухне, и Марина думала: «Ну вот, может, даже подружимся, хотя бы на уровне общих посиделок».
Но это было тогда, в самом начале, когда Лика еще не прочухала, что на брате можно ездить верхом, как на жеребце, а он, по своей душевной простоте, даже седло поправит, если оно съедет на бок.
Теперь Лике стукнуло тридцать два, у неё имелся муж Толик. Существо амёбное, безынициативное, работающее где-то в сфере, которую никто не мог внятно описать, вроде «логистика мелких грузов», что на деле означало полдня в гараже с такими же амёбами и перекуры до самого вечера. У них был ребенок, Степка, мальчишка пяти лет, постоянно орущий и с пеленок приученный, что дядя Дима все купит.
И вот этот больной треугольник с каждым месяцем всё туже затягивался на шее Марины. Если раньше она могла просто игнорировать выходки Лики, отшучиваясь и отбрыкиваясь, то теперь чувствовала, что внутри зреет что-то первобытное, требующее выхода.
Домой Марина вернулась затемно, потому что после парикмахерской ещё зашла в магазин, и сразу увидела мужа стоящего с телефонной трубкой в руке и с таким лицом, будто он только что предотвратил ядерную войну.
Он, не отрывая телефона от уха, прикрыл ладонью динамик и одними губами проговорил: «Лика, опять у них там кризис, Толик с катушек слетел, надо съездить, я быстро».
Марина скрестила руки на груди и спросила в лоб, даже не понижая голоса, чтобы эта сте.рва Лика в трубке всё слышала: «Какой кризис? У них три кризиса в неделю, Дима. И что на этот раз? Денег дать или трубу прорвало в душевой, которую Толик опять не может починить, потому что у него руки из задницы растут?»
Дима закатил глаза к потолку, заговорил в трубку: «Да-да, Лик, сейчас. Не ори ты так». Натягивая куртку, он принялся бормотать, что у них там скандал. Толик напился и выгнал Лику с ребенком на лестничную клетку, и теперь надо везти им какие-то продукты и успокоительные капли.
Марина громко, нараспев, даже с каким-то удовольствием процедила: «Ну конечно, вези им успокоительные, а заодно сразу и памперсы, и ипотеку за них оплати, и Толику на пиво добавь, святой ты наш человек, Димочка, золотой ты наш кошелек с ножками».
Он дернулся, как от удара током, но ничего не ответил, только хлопнул дверью, а Марина осталась стоять в коридоре, глядя на свое отражение в темном зеркале, думая о том, что даже новая стрижка, которая ей так шла, больше не радует. Вся эта семейка, как ржавчина, проедает всё хорошее, до чего дотягивается.
Началось это примерно три года назад, когда Лика родила Степку и вдруг осознала, что быть матерью тяжело. А быть матерью, у которой муж ничего не зарабатывает, еще тяжелее.
Дима, как старший брат, почувствовал, конечно, ответственность. Поначалу это были какие-то мелочи. Он покупал подгузники по дороге, потому что сестренка забыла, потом стал привозить им продукты, потому что Толика сократили, а пособия не хватает. Потом он начал возить их в поликлинику на своей машине, потому что общественный транспорт «для бедных идиотов, а у меня брат с машиной, так зачем нам маршрутка», как однажды заявила сама Лика Марине, заглянув к ним в гости и с аппетитом поедая курицу, которую Марина приготовила на ужин.
Марина тогда поперхнулась и переспросила: «В смысле, зачем вам маршрутка? Вы что, инвалиды? У вас ноги есть. Толик твой вообще здоровый лоб, пусть права получит и купит себе ведро с болтами, будет вас возить». Лика посмотрела на неё огромными, обиженными глазами и сказала, что это очень дорого. Что Толик боится города, что он нервный и у него давление скачет, когда он садится за руль. Марина помнила, как Дима тогда вступился: «Ну а что ты хочешь, Марин, это же моя сестра, не чужие люди, один раз в неделю свозить их в гипермаркет мне не сложно». Он действительно говорил «один раз в неделю», но этот «один раз» очень быстро превратился сначала в три, потом в пять, а потом и во все семь дней. У Лики вечно что-то случалось именно в тот момент, когда Дима выходил с работы, будто она сидела с биноклем у окна и отслеживала его передвижения.
А потом началась эпоха «выездов на природу», которую Марина вспоминала с той особенной ненавистью, на какую способен человек, не имеющий ничего против шашлыков, но категорически не приемлющий, когда его используют в качестве бесплатного извоза.
Лика обожала «сплавы», как она это называла, хотя на деле это было просто сидение на берегу реки с одноразовыми мангалами и дешевого алкоголя. Причем алкоголь этот, как и весь провиант, всегда покупал Дима.
Марина несколько раз соглашалась, в основном из жалости к мужу, потому что Дима смотрел на неё глазами побитой собаки и говорил: «Ну пожалуйста, ну они же ждут, ну это семейное. Ты что, не хочешь побыть с моей семьей?».
И Марина ехала, сидела, терпела, смотрела, как потный Толик жарит мясо, купленное на Димины деньги, и при этом поучает всех, как правильно жить. Как Лика подливает себе в стакан и начинает причитать о том, что «вот, Мариша, тебе хорошо, у тебя Димка золотой, а у меня горе луковое». И Марина каждый раз думала: «Почему ты, дура, не видишь, что это горе луковое твой выбор, и ты его тащишь на нашем горбу, причем даже не удосуживаешься сказать спасибо».
Самым унизительным было то, что каждый раз, когда они возвращались, Дима должен был везти всю эту пьяную компанию обратно.
Однажды, когда Марина в очередной раз отказалась ехать, сославшись на головную боль, Лика позвонила Диме и обиженным голосом спросила: «А Марина нас что, не любит? Почему она всегда такая отстраненная? Я же к ней со всей душой, я ей даже бусы из бисера своими руками сплела, а она их надела всего один раз».
Марина, лежавшая в спальне с книгой, услышала этот разговор, потому что Дима включил громкую связь, и крикнула в пространство: «Бусы свои можешь Степке на игрушки отдать». Лика в трубке затихла, а потом прошептала: «Дима, она меня ненавидит», на что Дима ответил: «Никто тебя не ненавидит».
Но с того дня, с того самого момента, когда Марина позволила себе вслух послать Лику с её душевными порывами куда подальше, началась настоящая война, только не открытая, с ружьями и барабанами, а тихая, подковерная, отвратительная в своей лицемерной сладости, которую вела Лика, вооружившись самыми мерзкими инструментами — обидами, слезами, сплетнями и, что самое гадкое, подключением к этому делу своей родни по мужу.
Да, у Толика, оказывается, была целая орда родственников, теток, дядек, кузин, которые до этого мирно жили где-то на окраине области, в частном секторе, варили самогон, сажали картошку и не лезли в жизнь Марины. А тут вдруг оказалось, что все они «принимают слишком близко к сердцу» отношение жены Дмитрия к «их ангелочку Ликусе». Марина сначала не верила своим ушам, когда Дима передавал ей эти новости, причем передавал с какой-то извиняющейся интонацией, будто сам понимал абсурдность происходящего, но ничего не мог поделать.
— Ты представляешь, они там целый консилиум устроили, — Дима сидел на кухне, потирая лоб, и вид у него был такой, будто его заставили проглотить дохлую мышь. — Тетка Толика, Зинаида, знаешь, такая грузная, с бородавкой на подбородке, она заявила, что ты высокомерная городская фифа, которая считает себя лучше всех и воротит нос от простых людей. И что Лика из-за тебя плачет по ночам в подушку, потому что так хотела иметь старшую сестру, а получила врага.
— Врага? — Марина расхохоталась. — Я ей враг? Да я ей ни одного плохого слова не сказала, пока она сама не начала навязываться, как банный лист к заднице! Что значит «хотела старшую сестру»? Я не нанималась к ней в сестры!
— Ну не кипятись ты так. Я понимаю, что это чушь, но Лика… она такая… она просто хочет, чтобы мы все дружили.
— Дружили за твой счет? А я должна, как дура, сидеть на их пьянках и слушать, как Толик рассуждает на тему финансов, а Лика жалуется, что Степка опять напрудил в штаны? Они хотят дружить, окей, пусть они хоть раз что-то организуют, пусть Толик хотя бы раз купит мясо и пиво, прежде чем звать нас на шашлыки!
Дима молчал. Он знал, что Толик никогда ничего не купит, потому что у него никогда нет денег. Точнее, они у него чудесным образом находятся на его собственные нужды — сигареты,какая-то подозрительная электроника, но как только дело доходило до общих посиделок, он разводил руками и говорил: «Ну, Димон, ты же знаешь, у меня щас финансы поют романсы. Давай ты пока замутишь, а я с тобой потом рассчитаюсь». «Потом» не наступало никогда, и это знали все.
Ситуация обострилась до предела на дне рождения Димы, который они планировали отметить вдвоем в хорошем ресторане, без вездесущей тени Лики, которая обычно каким-то мистическим образом узнавала о любых планах и вклинивалась в них.
Марина забронировала столик за месяц, купила новое платье, вишневое, струящееся, которое сидело на ней просто безупречно, подчеркивая все линии, какие нужно, и скрывая то, что не следовало показывать. Она предвкушала вечер, представляла, как они сидят, пьют вино, смотрят друг на друга, разговаривают о чем-то, кроме долгов Толика и капризов Степки. И надо же было такому случиться, что именно в тот самый день, за три часа до выхода, у Лики случился «нервный срыв», причем такой тщательно срежиссированный, что ему позавидовал бы любой провинциальный режиссер. Она позвонила Диме в слезах, практически в истерике, завывая, что Толик её ударил, что он швырнул в неё пепельницу, что она сейчас умрет от разрыва сердца, а Степка орет в соседней комнате. И если Дима сейчас не приедет, она выпрыгнет из окна их пятиэтажки.
Дима, как и следовало ожидать, сорвался с места. Пробормотал: «Я быстро, Марин, я туда и обратно, ты же понимаешь, там ситуация экстренная».
Марина стояла в прихожей, уже в том самом вишневом платье, с туфлями в руках, и смотрела на него взглядом, который, если бы мог испускать лучи, прожег бы ему спину до самых лопаток.
Она сказала очень тихо и очень внятно, отчеканивая каждый слог, будто гвозди вколачивала: «Если ты сейчас уйдешь, Дима, то ты можешь там и оставаться ночевать. Потому что я не знаю, что я с тобой сделаю, когда ты вернешься. Я серьезно, как никогда в жизни».
Он замер, одна нога уже в ботинке, вторая на весу, и посмотрел на жену. В этом взгляде была такая мука, что на секунду Марине стало его жаль, но только на секунду. Он сказал: «Но она же угрожает убить себя, Марин. Это не шутки, там ребенок. Я быстро, я отвезу их к Толикиной матери и сразу назад, клянусь». И ушел.
А Марина осталась в пустой квартире, в этом дурацком дорогом платье, чувствуя себя не просто униженной, а буквально растоптанной, как окурок, который вдавили каблуком в асфальт. Она сняла платье, повесила его обратно в шкаф, достала из холодильника бутылку шампанского, и, не заморачиваясь бокалом, сделала несколько глотков прямо из горлышка, чувствуя, как пузырьки обжигают горло.
Дима вернулся в половине первого ночи, уставший, с извиняющимся выражением лица, которое Марина уже ненавидела больше, чем все Ликины выходки вместе взятые. Он начал рассказывать, что никакой пепельницы не было, что Толик просто хлопнул дверью, а Лика сама себя накрутила, что в итоге они все сидели у Толикиной мамаши. Она вытирала Лике слезки и гладила её по голове, причитая, какая она бедная и несчастная. И что Дима — единственный мужчина в этой семье, кто хоть что-то делает.
Марина слушала это всё, стоя босиком на холодном полу, и вдруг её прорвало, как прорывает плотину.
— Ты понимаешь, что она тебя разводит, как лоха последнего?! — истерично заорала она. — Какого хрена ты туда поперся?! Что, нет полиции или скорой помощи?! Она тебе угрожает самоубийством раз в месяц, а ты каждый раз несешься! Они все над тобой смеются, Дима! Толик, эта его мамаша, сама Лика. Они тебя доят, как корову, а ты, вместо того чтобы послать их в известном направлении, только мычишь и переводишь на их счета очередную порцию наших денег! Ты хоть знаешь, сколько ты им спустил за прошлый месяц? Ты хоть считал?
— Это моя семья, — упрямо ответил Дима, и Марину затрясло.
— А я кто, Дима?! Я кто тебе?! Она взрослая баба с мужем и ребенком, а ведет себя как инфантильная соплюшка, у которой отобрали куклу. И ты поощряешь это своим поведением, ты подтираешь ей сопли и даешь деньги, чтобы она и дальше сидела на шее и свешивала ножки!
Они ругались до самого утра, с перерывами на то, чтобы перевести дух. Дима пытался защищаться, говорил, что он не может бросить сестру, что если он не поможет, то она пропадет. Что Толик ничтожество, но страдает ребенок, и надо помогать ради Степки.
Марина в ответ орала, что Степка не их ребенок, что он вырастет и станет таким же паразитом, как его папаша. Потому что видит перед глазами только пример того, как надо ничего не делать и ждать, когда богатенький дядя привезет еду и деньги.
Под утро, охрипшие, с ощущением того, что их брак висит на нитке, готовой вот-вот лопнуть, они заключили что-то вроде шаткого перемирия. Дима пообещал, что урежет финансовые вливания, что будет стараться меньше реагировать на слезливые звонки, но в голосе его не было уверенности, только желание, чтобы его оставили в покое.
Лика, разумеется, почуяла неладное. У таких людей всегда работает особый радар на изменение обстановки в стане врага, точнее, жертвы. Она перестала звонить по три раза на дню, но начала действовать тоньше, изощреннее. Как хищник, который понял, что прямая атака не работает, и теперь заходит с флангов. Она начала присылать Диме фотографии Степки с подписями «мы скучаем по дяде Диме», а потом и вовсе стала передавать, что «родственники со стороны Толика интересуются, почему Марина такая нелюдимая. Может, она больна или у неё депрессия. Может, ей нужна помощь».
Это было последней каплей, тем самым финальным аккордом лицемерия, от которого у Марины в буквальном смысле заболели зубы. Она выхватила у Димы телефон, когда увидела очередное сообщение, где какая-то кузина Толика, Галя, спрашивала: «Дим, а правда, что твоя жена запрещает тебе общаться с сестрой? Лика говорит, ты сам не свой ходишь, может, тебя спасать надо? У нас есть хороший батюшка в районе, он отчитывает от злых духов, если что». Марина набрала ответ, но не Гале, а Лике, напрямую.
Она написала длинное, злое, абсолютно недипломатичное сообщение, где каждое слово было как пощечина: «Лика, слушай сюда внимательно, и своим родственничкам-сплетникам тоже передай. Дима взрослый мужик, ему не нужны спасатели и батюшки. Ему нужно, чтобы ты перестала использовать его как банкомат, такси и жилетку. Своего мужа приведи в чувство или вышвырни его к чертям. Найди работу, купи велосипед или научись ходить пешком, но прекрати звонить нам по любому поводу. А что касается меня, я не хочу с тобой дружить, и не потому, что я злая или высокомерная, а потому что ты наглая, навязчивая и не уважаешь чужие границы. И если ты еще хоть раз посмеешь обсуждать меня со своими деревенскими кумушками, я устрою тебе такое, что твои истерики покажутся тебе легким недоразумением».
Телефон замолчал на два дня. Это была зловещая, наэлектризованная тишина, которая бывает перед ураганом.
Дима ходил как в воду опущенный, постоянно проверял телефон, но там не было ничего, и эта неизвестность пугала его больше, чем сотни пропущенных звонков.
На третий день ему позвонил Толик, причем голос его был трезв и собран, что само по себе было тревожным знаком. Он заявил, что они все обижены, что так с Ликой разговаривать нельзя, что Марина перешла все границы, и теперь они, родственники, будут вынуждены принять меры. Какие меры он не уточнил, но в голосе его звучала такая уверенность в своей безнаказанности, что Марина, слушавшая разговор по громкой связи, не выдержала и крикнула: «Толик, какие меры, ты что, бандит с большой дороги? Ты за квартиру-то платишь вообще или всё Димка оплачивает? Иди проспись и подумай, как тебе не стыдно жить за чужой счет, паразит ты этакий». Толик в трубке крякнул, назвал её хамкой и бросил трубку.
А потом началось то, что Марина окрестила «акцией устрашения». Сначала кто-то проколол два колеса у Диминой машины, припаркованной во дворе, причем проколол аккуратно, в боковины, чтобы нельзя было заклеить. Дима, меняя колеса на морозе, матерился сквозь зубы, но упорно не хотел верить, что это мог сделать кто-то из семьи. Он пытался списать на местных хулиганов, пока Марина не нашла под дворником аккуратно сложенную записку с единственной фразой: «Будешь выпендриваться, и не такое будет».
Потом, через неделю, когда они вернулись из кино, то обнаружили, что входная дверь в квартиру снаружи чем-то облита, липкой, вонючей жидкостью. Пришлось вызывать клининговую службу и писать заявление участковому. Участковый, молодой парень, покрутил пальцем у виска, записал показания, но сказал прямо: «Доказательств нет, свидетелей нет, камер во дворе нет, так что, граждане, живите дружно или ставьте видеонаблюдение». Дима стоял бледный и Марина видела, что в нем происходит страшная внутренняя борьба, что его мир, в котором сестра была просто глупой, но любящей дурочкой, а Толик никчемным, но безобидным алкашом, рушится на глазах. Он позвонил Лике, и впервые за все время Марина слышала, чтобы он разговаривал с ней таким тоном, звенящим от сдерживаемой ярости:
— Лика, это твоих рук дело? Или твоих родственничков? Вы там совсем с ума посходили? Вы мне колеса прокололи и дверь облили какой-то химией, я сейчас вызову полицию и напишу на всех вас заявление за хулиганство и порчу имущества, и плевать я хотел, что мы родственники!
В трубке послышалось сначала какое-то шипение, а потом голос Лики, визгливый, пропитанный слезами: «Ты что, ты с ума сошел?! Да как ты мог такое подумать?! Толик вообще тут не при чем, он со мной был весь вечер, мы к Зинаиде ездили! Вы там все с ума посходили, особенно твоя жена, которая нас всех ненавидит! Я тебе говорю, это она сама всё подстроила, чтобы нас рассорить, она же хитрая, она хочет тебя у меня отобрать!».
Марина вырвала трубку из рук мужа, потому что слушать этот бред уже не было никаких сил. Она не кричала, она говорила очень спокойно: «Слушай меня, тва.рь ты мелкая. Если еще раз я увижу возле нашего дома кого-то из твоих ублюдков, или если наша машина пострадает, клянусь тебе, я найму адвоката, и мы подадим на вас гражданский иск за преследование и порчу имущества. Я засужу вас. Ты меня поняла? Я не твой брат, я тебя не жалею, ты для меня пустое место, которое слишком громко воняет».
Она нажала отбой и швырнула телефон на диван. Дима смотрел на неё круглыми глазами.
Несколько дней прошли в гнетущем напряжении, но странным образом атаки прекратились. Машина стояла целая, дверь была чистой. Марина даже начала думать, что угроза подействовала, что Лика, осознав масштаб возможных последствий, убрала свои грязные ручонки. Дима отходил от шока, и они даже попытались вернуться к нормальной жизни, начали планировать отпуск, куда-нибудь далеко, на море, без телефонов, без обязательств, только вдвоем. Марина почти поверила, что дышать стало легче, что этот многолетний кошмар, возможно, близок к завершению. Но жизнь, как это обычно бывает, приготовила последний, самый отвратительный удар, который должен был стать финальной проверкой на прочность их брака.
Они сидели в субботу вечером, заказали пиццу, включили какой-то глупый комедийный сериал. Впервые за долгое время Марина почувствовала, как её плечи расслабляются. Дима смеялся, она тоже. Они строили планы, и всё было хорошо до того момента, пока в дверь не позвонили. Дима поднялся, глянул в глазок и отшатнулся, лицо его стало серым, как бетонная стена. Марина всё поняла без слов. Она подошла, отодвинула мужа и сама глянула в глазок. На площадке стояла Лика, с ней Толик, его мать, кузина Галя, которую Марина видела только на фотографиях, и еще пара каких-то мужиков угрюмого вида, явно из той же породы. У Лики на руках сидел Степка, зареванный. И в этой общей картине было что-то настолько гротескное, настолько фальшивое, что Марина почувствовала приступ тошноты.
Она открыла дверь, но не распахнула её гостеприимно, а встала в проеме, загородив собой вход, как страж. Спросила, цедя каждое слово: «Вы что тут устроили? Вас никто не звал». Мать Толика, выпятив свою мощную грудь, заявила, что они пришли мириться, что они все одна большая семья, и что нужно прекратить это безумие, пока не поздно.
Лика стояла с красными глазами, шмыгала носом и вдруг, протягивая Степку вперед, запричитала на весь подъезд: «Димочка, ну посмотри на нас. Степа соскучился по дяде, мы же родная кровь. Неужели ты променяешь нас на неё, на эту ведьму, которая тебя от семьи отрывает?».
Дима вышел в коридор, встал позади жены, и она спиной чувствовала колебания, его слабость. Толик завел свою шарманку про то, что «нехорошо забывать родных, это не по-божески», а Галя поддакивала про то, что Марина просто ревнивая и одинокая, потому что своих детей у неё нет, вот она и бесится.
И вот тут Марину прорвало окончательно, безвозвратно, без оглядки на приличия и соседей. Она уперлась рукой в дверной косяк, преграждая путь, и заорала: «А ну заткнулись все, живо. Слушайте сюда, шабаш вы недоделанный. Ты, Лика, нахлебница. Ты за десять лет ни дня не работала нормально, ты сидишь на шее у брата, как клещ, и при этом смеешь орать про какую-то семью и кровь? Ты, Толик, алкоголик, который не может обеспечить даже пачку памперсов своему ребенку, но у тебя хватает наглости приезжать сюда и учить нас жизни? Я вас всех на дух не переношу, слышите? Не переношу ваше нытье, ваши интриги, ваши попрошайнические звонки и эти театральные выходы. Я не собираюсь посвящать свою жизнь обслуживанию вашего болота. И если вы сейчас же не уберетесь с этой лестницы, я вызову полицию и напишу заявление о том, что вы преследуете нас».
Она замолчала, тяжело дыша. На нижнем этаже хлопнула чья-то дверь. Лика открыла рот, чтобы что-то возразить, но Марина резким движением руки остановила её, как отрезала: «Рот закрыла. Ты приехала сюда не мириться, ты приехала, чтобы при свидетелях разыграть очередную сцену, где ты бедная жертва, а я злая мегера. Но этот номер у тебя не пройдет, больше никогда. Дима взрослый мужчина, и если он захочет общаться с тобой, он сделает это без меня, но в этой квартире я больше не желаю видеть никого из вас. Ни тебя, ни твоего мужа-алкаша, ни твою вездесущую свекровь, которая, я уверена, и писала ту записку с угрозами».
Мать Толика вдруг подалась вперед, сжав кулаки, её шея побагровела, и она заорала, что Марина ша.лава, которая разрушила семью, что они этого так не оставят, что они пойдут в суд за клевету.
Но Марина уже не слушала. Она отступила на шаг назад, а затем с размаху захлопнула дверь перед носом всей оравы. С той стороны ещё какое-то время доносились крики, плач Степки, угрозы Толика. Потом всё стихло.
Они сидели и молчали. Молчали долго, мучительно, переваривая произошедшее. Марина ждала, что Дима сейчас начнет обвинять её в жестокости, скажет, что она перегнула палку, что нельзя было так унижать его сестру при всех. Но он сидел на диване, обхватив голову руками, и когда наконец заговорил в нём не было этих вечных извиняющихся ноток: «Ты была права. Во всём права. Просто мне, наверное, было слишком страшно это признать,. У меня нет никакой сестры, есть только человек, который меня использует. Я не могу так больше, Марин. Это не жизнь, это какая-то пытка чувством вины, которую они развели».
И вот только тогда, услышав эти слова, не намёки, не полутона, а прямой, выстраданный текст, Марина почувствовала, как страшное напряжение, державшее её в тисках несколько лет, наконец отпускает. Они просидели так долго, разговаривая, планируя, как жить дальше, и впервые за долгое время это были разговоры о них самих, а не о том, как спасать Лику и утихомиривать Толика.
Утром Дима написал сестре сообщение. Короткое, но исчерпывающее: «Лика, я тебя люблю, но как раньше не будет. Содержать твою семью и терпеть выходки твоей новой родни я больше не собираюсь. Передай своей свекрови, что если ещё раз она назовет мою жену шал.авой, огребет. И мне плевать на родство. Это окончательное решение, оно не обсуждается».
Конечно, шлейф этой истории тянулся ещё долго. Лика пыталась звонить, писала жалостливые письма, пыталась через знакомых давить на Диму. Но он держался, потому что жена ждала не скандалами, не упреками, а нормальным человеческим теплом, которое Марина, честно говоря, почти разучилась ему давать.
Где-то через полгода Марина случайно увидела в соцсетях, что Толик устроился на мойку машин, а Лика пошла работать продавцом в цветочный павильон. И это, как ни странно, стало тем самым лучом надежды, который доказал: люди могут меняться, только если их лишить халявной кормушки.