Глава 41
Дверь совещательной комнаты захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, который эхом отозвался в груди каждого из двенадцати человек. Замок щелкнул. С этого момента они были отрезаны от мира, заперты один на один со своей совестью, законом и судьбой Нины Леонидовны. На длинном столе лежали папки с материалами дела, фотографии, от которых у большинства присутствующих уже третий день стыла кровь.
— Ну что, земляки, — выдохнул старшина присяжных, Семен Петрович, грузный мужчина предпенсионного возраста, снимая пиджак. — Давайте снимем галстуки. Разговор будет долгим.
Он был прав. С первых минут стало ясно, что единогласия не будет. Воздух в комнате быстро накалился, от чужих эмоций, страхов и усталости.
— Да тут и думать нечего! — с ходу заявила Ирина, молодая амбициозная женщина-маркетолог, резко отодвигая стул. — Вы видели эти записи с камер? Она входила в бизнес-центр именно в то время, когда эксперты констатировали смерть! У нее был мотив — месть за погибшую дочь, за унижения, за внука. Телеведущий этот, конечно, был скотиной, но убивать-то зачем? Все же сходится!
— Не сходится, Ирочка, далеко не сходится, — тихо, но твердо возразил пожилой учитель физики, Борис Николаевич. Он аккуратно протер очки мягкой тряпочкой. — Камера фиксирует лишь силуэт в похожем пальто. Капюшон натянут. Лица не видно. А Нина Леонидовна утверждает, что в это время еще ехала в машине.
— Ой, перестаньте строить из себя адвоката! — вспылил мужчина в спортивной куртке, сидевший с краю. — А умение стрелять не промахиваясь?
— Это правда — подала голос молчавшая до этого момента Анна, молодая мать, чьи пальцы беспрестанно перебирали ремешок сумки. — Но это ни о чем не говорит. Это не доказано, убивала ли она в тот злополучный вечер.
Комната погрузилась в хаотичный, яростный спор. Двенадцать судебных арбитров, вырванных из своей привычной, размеренной жизни, оказались штурманами на тонущем корабле чужой судьбы. Они мерили шагами узкое пространство от окна до двери, курили в форточку, перебивали друг друга, переходя на крик, и снова бессильно умолкали.
Время шло. На столе остывал чай. Черновики опросного листа покрывались нервными крестиками, знаками вопроса и каракулями.
Основной раскол прошел по самой болезненной линии — между юридической логикой и человеческим сомнением. Часть присяжных, ведомая Ириной, требовала возмездия. У них в головах была четкая, выстроенная прокурором картина: обиженная женщина, оружие, кровь, месть. Это выглядело киношное, понятно и легко укладывалось в обывательскую логику.
Но другая половина, ведомая старым учителем, упиралась в нестыковки. - Как она прошла с такой винтовкой незамеченной? А если ей кто-то принес это оружие, почему прокурор не сказала об этом, у неё нет доказательств. На оружии нет отпечатков пальцев и что не говорила прокурор, это играет в пользу подсудимой.
— Мы не можем посадить человека просто потому, что она нам кажется «подозрительной»! И хорошо стреляет — кричал Борис Николаевич, и его обычно тихий голос сорвался на фальцет. — Мы решаем, проведет ли женщина остаток дней в колонии, а внук в детском доме. Вы понимаете груз этой ответственности? Если есть хоть тень сомнения — закон велит трактовать его в пользу подсудимой!
- Согласна, она была спортсменкой, а не киллером - это разные вещи.
— Да какое сомнение?! — почти визжала Ирина, ударив ладонью по столу. — Вы просто боитесь взять на себя смелость наказать убийцу! Она холодная, расчетливая! Вы видели, как она смотрит на процессе? Ни одной слезинки!Она могла пойти на любое преступление.
— А вы бы улыбались, если бы вас обвиняли в том, чего вы не делали? — глухо отозвался Семен Петрович, который до этого лишь внимательно слушал, переводя тяжелый взгляд с одного спорщика на другого.
В комнате внезапно повисла звенящая, давящая тишина. Все посмотрели на старшину. Его мнение имело огромный вес.
— Я тридцать лет на заводе проработал, — медленно произнес Семен Петрович, глядя на свои натруженные пальцы. — Разных людей видел. И скажу вам так: прокурор пел красиво. Прямо как по нотам. Но когда я смотрю на эти фотографии и на Нину Леонидовну… Хрупкая, измученная женщина. Да, она известная спортсменка, но не убийца, не убедил меня прокурор, не убедил.
Ирина фыркнула, но аргументов у нее не нашлось.
— Следствие сработало топорно, — продолжал старшина. — Нам принесли кучу косвенных улик, завернули в красивую обертку и сказали: «Жрите». А главного — неопровержимого факта — нет. Кто пронес оружие на крышу? Кто видел, что подсудимая поднималась на крышу и спускалась оттуда? Никто нам этого не сказал. Нельзя осуждать человека только за то, что она хорошо стреляет. Мы не имеем права карать по догадкам. Если мы ошибемся, настоящий убийца останется на свободе, а мы погубим невинную душу. Я с таким грехом жить не смогу. И вам не советую.
Слова Семена Петровича подействовали как холодный душ. Ярость споров начала утихать, уступая место тяжелому, изнурительному анализу. Присяжные снова и снова перебирали факты, словно крупицы золота в куче песка. Они спорили до хрипоты, до мигрени, до боли в глазах. Каждый заглядывал внутрь себя, борясь с собственными предрассудками, страхом ошибиться и общественным мнением, которое за стенами суда уже давно вынесло Нине Леонидовне смертный приговор.
Через полтора часа они выдохлись. Люди сидели бледные, опустошенные, с серыми от усталости лицами. Напряжение достигло своего пика — оно почти физически ощущалось в воздухе, как перед сильнейшей грозой.
— Пора голосовать, — тихо сказал Семен Петрович. — Нам нужно ответить на вопросы. Доказано ли, что было совершено убийство ведущего Баженова? - Да, доказано - ответили все присутствующие. Доказано ли, что это убийство совершила Нина Леонидовна? - Нет, не доказано - ответило восемь человек, а четыре - всё-таки остались при своём мнении.
Когда подсчет был окончен, старшина поднял глаза на присяжных. Ирина сидела, отвернувшись к окну, ее плечи мелко дрожали. Она тоже проголосовала «нет» — в самый последний момент сомнение, посеянное физиком и старшиной, сломало ее железобетонную уверенность. Человеческая жизнь оказалась слишком тяжелой ношей, чтобы рубить сплеча.
— Большинство, — выдохнул Семен Петрович, и этот выдох прозвучал как избавление для всей комнаты. — Ответ: нет, не доказано.
Он взял ручку и твердой, хотя и слегка подрагивающей от перенапряжения рукой вписал это решающее слово в официальный опросный лист. Дело было сделано. Они приняли это решение сквозь муки, крики и слезы, но теперь каждый из них знал: они поступили по совести.
Старшина подошел к двери и трижды громко постучал, извещая судебного пристава о том, что вердикт готов. Двенадцать бледных, измотанных, но внутренне очистившихся людей приготовились вернуться в зал суда, чтобы вернуть Нине Леонидовне ее свободу.
Прокурор Бородина поправила идеально отутюженный синий мундир, краем глаза наблюдая, как двенадцать присяжных возвращаются в зал. На её лице блуждала едва заметная улыбка победителя. Она уже видела этот процесс в своем годовом отчете как «образцово-показательное раскрытие резонансного убийства». Она мысленно отрепетировала победную речь для прессы, столпившейся в коридоре. Все карты были у неё на руках: мотив, хронометраж, идеальная психологическая ловушка.
Когда старшина присяжных развернул опросный лист, Бородина даже не сомневалась в исходе. Она перевела взгляд на Нину Леонидовну, готовясь увидеть, как рухнет эта бледная женщина под тяжестью слова «Виновна».
— Доказано ли, что было совершено убийство Баженова из винтовки с оптическим прицелом
- Да, доказано.
Бородина утвердительно махнула головой.
- Доказано ли, что убийство совершила Курчанская.
В это время Нина Леонидовна зажмурила глаза и сцепила пальцы, готовая к любому исходу - Нет, не доказано - решено большинством голосов.
-Спасибо - ответила судья. В связи с оправдательным вердиктом присяжных заседателей, Курчанская Нина Леонидовна подлежит немедленному освобождению, вы оправданы, займите свое место в зале.
Нина Леонидовна не веря своим ушам, стояла и не могла выйти. Потом опомнилась и заторопилась к адвокату..
- Суд удаляется для принятия решения .
А прокурор была недовольна приговором. Слова ударили её под дых с силой хлёсткой пощёчины. Улыбка мгновенно сползла с её лица, сменившись маской ледяного оцепенения. В ушах зашумело, будто в зале суда резко упало давление. «Нет? Как это — нет?!» — бешеная мысль забилась в висках.
Она резко подалась вперед, вцепившись пальцами в край полированного стола. Взгляд прокурора, еще минуту назад уверенный и вальяжный, заметался по лицам присяжных. Он искал Ирину, маркетолога, на которую делал главную ставку во время прений. Но та упорно смотрела в пол. Старый физик Борис Николаевич сидел с прямой спиной, и в его спокойствии прокурор прочитала свой личный приговор.
Это был крах. Разгром. Не просто проигранное дело, а публичное унижение для обвинителя её ранга. Внутри Бородиной закипала глухая, яростная злоба — на этих «людей с улицы», которые посмели разрушить безупречную статистику своими соплями и сомнениями. На следователей, которые недожали, не нашли более весомых доказательств.
-Встать, суд идёт!
Судья что-то говорил, объявляя порядок освобождения Нины Леонидовны из-под стражи, но Бородина слышала лишь гул собственной ярости. Она судорожно, почти вслепую, начала сгребать со стола папки с материалами дела. Пальцы не слушались, один из листов выскользнул и упал на паркет, но прокурор даже не наклонилась. Она застегнула портфель с таким остервенением, словно душила там ту самую справедливость. Она знала: завтра на ковре у генерального её ждет ад. Но самое страшное — прямо сейчас за дверями суда её ждали телекамеры, которым она должен была как-то объяснить этот оглушительный позор. Краем глаза она видела, как Курчанская обнимала адвоката, а он ей говорил о реабилитации. Суд был окончен полной победой адвоката Орлова.
В связи с оправдательным приговором Курчанской, следствие по делу об убийстве Андрея Баженова, было вновь возобновлено. Подозреваемым стал Свирский Антон Дмитриевич, именно тот, который был вынужден уйти с самого успешного шоу, а вместо него стал ведущим Баженов. Но это уже совсем другая история.
Окончание
Это мой канал в МАХ. Я вас жду всегда.