Исповедь детдомовки. Запись 3. Возврат
Сначала это была просто фраза.
Такая, знаете, взрослая фраза, которую говорят не для того, чтобы выполнить, а чтобы ребёнок испугался и стал удобнее.
— Будешь так себя вести — обратно отвезём.
Первый раз я даже не поняла, что именно они имеют в виду.
Обратно — это куда?
В дом малютки?
В тот коридор?
В манеж?
К детям, которые качаются и молчат?
К взрослым, которые не принадлежат никому?
Это третья часть книги-дневника. Первая часть здесь
Я тогда уже почти четыре года жила в семье. Почти четыре года называла этих людей мамой и папой. Почти четыре года спала в своей кровати, ела сырники, знала, где лежат мои колготки, гладила собаку за ухом и считала бабушкины ворчания чем-то вроде погоды.
Неприятно, но привычно.
И вдруг оказалось, что у всего этого есть кнопка отмены.
«Обратно отвезём».
Сначала этой фразой пугали редко.
Когда я начинала качаться.
Когда не слушалась.
Когда слишком громко плакала.
Когда ревновала к брату.
Когда не хотела отдавать ему игрушку, хотя игрушка вообще-то была моя.
Моя.
Смешное слово.
У приёмного ребёнка «моё» всегда стоит на тонкой ножке. Сегодня твоё. Завтра скажут: «Ты что, жадная?» Послезавтра уберут подальше, потому что «маленькому нужнее». А потом выяснится, что и комната не твоя, и семья не твоя, и фамилия, которую тебе дали, тоже как будто напрокат.
Я старалась.
Вот правда старалась.
Сидела тихо, когда брат спал. Не лезла к маме, когда она держала его на руках. Помогала бабушке складывать пелёнки. Не просила лишний раз читать. Не говорила, что тоже хочу на руки.
Потому что очень быстро поняла: если в доме появился настоящий ребёнок, ненастоящему лучше занимать меньше места.
Но занимать меньше места у меня получалось плохо.
Я ревновала.
Не красиво, как в книжках про старших детей. Не с милыми обидами и надутыми губами.
А по-сиротски.
Молча.
Колюче.
С какой-то тупой злостью внутри.
Я могла специально уронить ложку, когда мама наконец садилась поесть. Могла не ответить, когда меня звали. Могла спрятать братову погремушку и потом смотреть, как взрослые ищут.
Глупость, конечно.
Но в семь лет у тебя не так много способов сказать: «Я тоже здесь. Не отдавайте меня обратно».
Да и кто бы услышал?
Они говорили:
— Она стала неуправляемой.
— Она делает назло.
— Мы не справляемся.
— Она не принимает брата.
— Может, у неё всё-таки что-то с психикой.
С психикой у меня, может, и правда было не очень.
Только странно было ждать от ребёнка, которого однажды уже оставили, что он спокойно переживёт появление того, кого точно не оставят.
Брата никто не собирался возвращать.
Он мог орать ночами, срыгивать на одежду, не давать маме спать, доводить папу до белого каления — и всё равно оставался сыном.
А я могла просто слишком долго молчать за ужином — и в воздухе уже появлялось это:
— Анфиса, ты понимаешь, что так нельзя?
— Анфиса, мы же тебя из детдома забрали.
— Анфиса, будь благодарной.
— Анфиса, насильно мил не будешь.
— Анфиса, если ты нас не любишь, зачем тебе здесь жить?
Вот тут я каждый раз зависала.
Потому что не знала, как доказать, что люблю.
Что надо было сделать?
Броситься на шею?
Сказать правильные слова?
Перестать ревновать?
Стать прозрачной?
Не хотеть маму, когда она занята братом?
Не злиться, когда родственники называли его «нашим чудом»?
Я была послушной. Ну, насколько могла. Я старалась быть примерной. Я почти не просила. Я боялась лишний раз напомнить о себе.
Но, как выяснилось, быть послушной и любить — не одно и то же.
И если ребёнка никто не учил любви, глупо потом обижаться, что он неправильно её показывает.
Однажды фраза «отвезём обратно» перестала быть фразой.
Это случилось не в какой-то особенно страшный день.
Не было грома, битой посуды, крика на весь подъезд.Наоборот.
Всё было почти спокойно.
Наверное, от этого я и запомнила тот день так отчётливо.
Мама достала сумку.
Не мою школьную. Не пакет для дачи. Не сумку, с которой мы ездили к врачу.
Большую.
Ту самую, в которую складывают вещи, когда человек куда-то уезжает не на час.
Я сидела на краю кровати и смотрела, как она открывает шкаф.
Мои платья. Колготки. Кофта с растянутыми рукавами. Шапка. Какие-то игрушки. Не все. Только несколько. Самые удобные для перевозки, наверное.
Вещи складывались быстро.
Слишком быстро.
Так быстро складывают не память, а проблему.
— Мам?
Она не ответила сразу.
У неё были напряжённые плечи. Я помню эти плечи лучше, чем лицо. Лицо взрослые умеют собирать. Плечи — не всегда.
— Мы поедем? — спросила я.
— Да, — сказала она. — Поедем.
— Куда?
Папа стоял у двери. Не заходил. Просто стоял, будто охранял выход.
Он сказал:
— Анфиса, мы больше не можем.
Вот и всё.
Самая страшная фраза в моей жизни оказалась короткой.
Не «мы тебя не любим».
Не «ты нам чужая».
Не «мы ошиблись».
А просто:
— Мы больше не можем.
Удобная фраза.
В ней нет виноватых. Только усталые взрослые и сложный ребёнок. Как будто четыре года семьи закончились не предательством, а поломкой бытового прибора.
Не можем.
Не справились.
Не подошла.
Заберите.
Я не кричала.
Не падала на пол. Не хваталась за мебель. Не умоляла.
Наверное, домашний ребёнок стал бы биться в истерике. А у меня внутри в тот момент включилось старое детдомовское электричество.
Щёлк.
И свет погас.
Мама застёгивала сумку. Бабушка где-то на кухне шмыгала носом. Брат спал.
Как всегда, самым спокойным в доме был тот, из-за кого, как мне тогда казалось, всё и началось.
Потом была машина.
Я сидела сзади, рядом с сумкой. Мама впереди. Папа за рулём.
Никто почти не говорил.
Только радио что-то бубнило. Слишком весёлое для такого дня. За окном мелькали дома, деревья, остановки, люди с пакетами. У них была обычная жизнь. Они шли из магазина, ждали автобус, ругались по телефону.
А меня везли обратно.
Интересно, узнаёт ли тело дорогу туда, где ему было плохо?
Мне кажется, узнаёт.
Я ещё не видела здания, но уже поняла.
По повороту.
По тому, как папа сильнее сжал руль.
По тому, как мама перестала смотреть в окно и уставилась себе в колени.
Я поняла раньше, чем машина остановилась.
Детдом.
Не дом малютки уже. Другой казённый дом. Для детей постарше.
Новая глава, как потом любят говорить умные люди.
На самом деле не глава.
Срок.
Папа вытащил сумку из багажника. Мама взяла меня за руку.
Рука у неё была холодная.
Внутри здания пахло краской, варёной едой и чем-то мокрым. Запах был не тот, что в доме малютки, но смысл тот же: здесь никто не принадлежит никому.
Нас встретила женщина из персонала. Она разговаривала с моими родителями не зло. Даже участливо. Наверное, у неё был опыт таких возвратов.
Опека — интересная штука.
Она позволяет взрослым взять ребёнка на тест-драйв. Пожить. Попробовать. Понять, подходит ли.
А если что-то пошло не так — вернуть.
Только почему-то ребёнку при этом никто не объясняет, что семья была временной.
Что «мама» была условной.
Что «папа» был пробным.
Что «дом» зависел от того, насколько хорошо ты справишься с ролью спасённой сиротки.
Мои родители подписывали какие-то бумаги.
Я стояла рядом с сумкой.
Сумка была большая, синяя, с потёртой ручкой. Я помню её лучше, чем лица многих людей. В ней лежала моя почти-семейная жизнь.
Платья.
Колготки.
Пара игрушек.
Кофта.
И, наверное, всё, что удалось забрать от девочки, которая почти стала дочерью.
Потом мама присела передо мной.
Вот это было страшно.
Когда взрослый приседает перед ребёнком, он обычно собирается сказать что-то важное и бесполезное.
— Ты не думай, мы будем приезжать.
Я кивнула.
Не потому что поверила.
Просто голова сама дёрнулась вниз.
Папа погладил меня по волосам. Неловко. Один раз. Будто прощался не с ребёнком, а с чужой собакой, которая когда-то жила во дворе и вроде была хорошая, но себе оставить не получилось.
Мама заплакала.
Я смотрела на неё и не понимала, что должна чувствовать.
Жалость?
Злость?
Страх?
Надежду?
Внутри было пусто.
Только где-то далеко-далеко сидела маленькая мысль: если она плачет, значит, ей тоже больно. Значит, может, ещё передумает.
Не передумала.
Они ушли.
Дверь закрылась.
Я осталась.
Во второй раз в жизни меня оставили взрослые, которые должны были быть моими.
Только первые хотя бы не успели научить меня слову «мама».
Эти успели.
Перед школой мне исполнилось семь.
Бывшие мама и папа приехали ко мне на день рождения. На полчасика. Привезли куклу. Красивую, новую, с волосами, которые хотелось расчёсывать бесконечно.
Они спрашивали:
— Как у тебя дела?
Я до сих пор не знаю, как на такое отвечают.
Как могут быть дела у ребёнка, которого почти четыре года учили жить в семье, а потом вернули в систему?
Нормально?
Спасибо?
Привыкаю?
Я сказала что-то вроде:
— Хорошо.
Куклу я толком рассмотреть не успела.
После их ухода старшие девочки забрали её почти сразу.
— Дай посмотреть.
В детдоме это значит: больше не увидишь.
Я не стала драться.
Жила бы я там с рождения без перерыва, может, и отстояла бы. Может, вцепилась бы зубами. Может, уже знала бы, кого можно ударить, кого нельзя, когда звать воспитателя, а когда лучше молчать.
Но моя шкура истончилась за эти годы в семье.
Я снова стала слишком мягкой.
Слишком домашней для детдома.
И слишком детдомовской для дома.
Куклу унесли.
Бывшие родители уехали.
А я стояла посреди спальни и впервые ясно поняла: если у тебя что-то забрали, не всегда надо плакать.
Иногда надо просто запомнить.
Потому что дальше будет хуже.
Вы можете дождаться публикации следующей части здесь или приобрести книгу целиком всего за 99 рублей https://www.litres.ru/74043349/