Чем больше отдаляется от нас эпоха революции, Гражданской войны и репрессий, тем больше литературоведы сосредотачиваются на отрицательных сторонах поэтессы Марины Цветаевой. Пишут о ее любовных похождениях, неверности мужу, сложных отношениях к детям. Они забывают о том, что поэт — это человек с содранной кожей, который чувствует все в десятки раз сильнее, чем простой и спокойный человек труда. Это не принижает страданий последнего, но объясняет, почему у поэтов так часто трудные судьбы, нелогичные поступки и постоянные метания от ощущения, что ты везде — чужой и никому не нужен.
Почему Марина Цветаева вернулась в СССР
Причин было много: невостребованность, бедность, неустроенность, а главное — тоска по родине.
Тоска по родине! Давно
Разоблаченная морока!
Мне совершенно всё равно —
Где совершенно одинокой
Быть, по каким камням домой
Брести с кошелкою базарной
В дом, и не знающий, что — мой,
Как госпиталь или казарма.
Мне всё равно, каких среди
Лиц ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной — непременно —
В себя, в единоличье чувств.
Камчатским медведём без льдины
Где не ужиться (и не тщусь!),
Где унижаться — мне едино… — пишет она в 1934 году в далеком зарубежье.
В эмиграции, вдали от России, в Берлине, а позже — в Париже, где она жила с мужем и детьми, из поэта она невольно становится прозаиком. Чтобы заработать, пишет книги о Пушкине, о поэте Максимилиане Волошине, об Андрее Белом, о переводчике Михаиле Кузьмине, пишет повести и рассказы. Но кому нужны ее рассказы в глубоко чуждой русскому человеку Европе — только кучке совершенно нищих и таких же потерянных, как она, русских эмигрантов.
«Никто не может вообразить бедности, в которой мы живем. Мой единственный доход — от того, что я пишу… Мы вчетвером живем на эти деньги. Другими словами, мы медленно умираем от голода, — так напишет она в воспоминаниях, большая часть которых будет посвящена не ей самой, а русской поэзии. — В России я поэт без книг, здесь — поэт без читателей».
Первой в Красную Россию уехала дочь Ариадна. Вторым — буквально сбежал муж Сергей Эфрон. Следом — едва ли не обреченно, приехала и она. «В 1939 году возвращаюсь в Советский Союз, — напишет она в автобиографии, — вслед за семьей и чтобы дать сыну Георгию родину».
Ни к городу и ни к селу —
Езжай, мой сын, в свою страну, —
В край — всем краям наоборот! —
Куда назад идти — вперед
Идти, — особенно — тебе,
Руси не видывавшее
Дитя мое…
Марина Цветаева в Москве перед войной
Ее и сына Мура большевики не тронули. А дочь Ариадну и мужа арестовали почти сразу после приезда. Цветаева опять осталась одна с сыном-подростком. Не самый сговорчивый возраст. Ей самой было уже 47 лет и — никакой перспективы. Ни жилья, ни денег, ни любимого человека, ни работы, ни признания, только столовое серебро, привезенное из эмиграции, и наверняка пропутешествовавшее с ней по всей Европе. Зато есть клеймо «белогвардейки» — жены и матери врагов народа. Хорошее «наследство» в те времена.
Сначала жила на подмосковной даче в Большево под присмотром НКВД, затем — в подмосковном Голицине. Приезжая в Москву, останавливалась у сестры мужа Елизаветы Эфрон. Пыталась наладить отношения с поэтами, но от нее отворачивались как от чумной. В 1940 году пыталась опубликовать сборник стихов — ей отказали. Перебивалась переводами Гарсиа Лорки, принимала любую помощь от немногочисленных знакомых, что могла — несла родным в следственный изолятор.
Читателям известна поэма Анны Ахматовой «Рекивем» об этих страшных временах, но стихи этого периода Марины Цветавеой не так известны. Их немного, но они есть
Многие мои! Несметные!
Мертвые мои (- живи!)
Дальние мои! Запретные!
Завтрашние не-мои!
Смертные мои! Бессмертные
Вы, по кладбищам! Вы, в кучистомНебе — стаей журавлей…
О, в рассеянии участи
Сущие — души моей!
Вы, по гульбищам — по кладбищам —По узилищам — …
Через полгода Марина Цветаева получила временное жилье в Москве. Это была комната при Зоологическом музее. Все время находилась под наблюдением. В сентябре 1940 года сняла комнату в 14 «квадратов» в коммунальной квартире в доме на углу Покровского бульвара и Малого Трёхсвятительского переулка.
Перед началом войны в доме писателя Виктора Ардова на Ордынке она однажды навестила Анну Ахматову. Той было 52 года. Ахматова читала «Поэму без героя». Цветаева поморщилась: «Жеманно..». Обе переживали за родных, которые были «там». Когда Ахматова вышла проводить Цветаеву, за поэтессами пошел человек, поджидавший их у подъезда. Ахматова подумала: «За мной? Или за ней?».
В феврале 1941 года Марина Цветаева пишет свое последнее четверостишие — им она подводит черту под всей жизнью — трудной, несовершенной, наполненной невыразимой мукой:
Пора снимать янтарь,
Пора менять словарь,
Пора гасить фонарь
Наддверный…
Марина Цветаева. Начало войны и конец жизни
Начало войны 22 июня 1941 года стало еще одним ударом для поэтессы. Она отлично помнила уроки Гражданской войны: неустроенность, холод, голод, страшное одиночество, грабежи, разгул бандитизма. Ее мучили предчувствия, временами накатывал леденящий душу ужас. Первые же бомбы стали падать прямо во дворе дома. Встретивший ее в бомбоубежище поэт Арсений Тарковский описывал ее как человека, близкого к помешательству.
«Цветаева была в паническом состоянии. Она сидела, обхватив руками колени, и раскачиваясь, повторяла одно и то же: “А он все идет и идет…”».
Слова поэтессы относились к немцам, которые занимали один город за другим, о чем бесстрастно вещал черный репродуктор.
8 августа 1941 года вместе с писателями Литфонда Цветаева эвакуировалась из Москвы в Елабугу. Ей говорили, что там есть работа. Работы в Елабуге не было. Чтобы получить хоть какое-то место, надо было иметь прописку. Прописывать ее никто не собирался — «белогвардейка». Марина Цветаева металась по городу, по окрестностям. Наконец вроде бы нашла место — обещали в Чистополе устроить в колхоз, работать на полях, а потом — посудомойкой в писательскую столовую. Ее, поэтессу — посудомойкой…
В последний день 1941 года лета она ушла из жизни.
Красною кистью
Рябина зажглась.
Падали листья.
Я родилась.
Спорили сотни
Колоколов.
День был субботний:
Иоанн Богослов.
Мне и доныне
Хочется грызть
Жаркой рябины
Горькую кисть.
В день, когда она ушла, в Русской православной церкви чествовали другого Иоанна — константинопольского патриарха, покровителя нищих и бесплодных женщин. Рядом с домом, в котором Цветаева снимала комнату в 8 «квадратов», стоял храм, но она почему-то так в него и не зашла. Возможно, боялась.
Своего сына Мура она буквально «завещала» друзьям — семье Асеевых-Синяковых. Но те кормить 16-летнего юношу не пожелали и отправили его обратно в Москву. Дальнейшая судьба Георгия была трагической. Его призвали в армию в феврале 1944 года, а 8 июля смертельно ранили. Он умер либо в госпитале, либо по дороге.
Сергей Эфрон пережил ее ненадолго — он был расстрелян 11 октября 1941 года.
Ариадна Эфрон, получившая 8 лет лагерей и чудом выжившая, так писала о кончине матери:
«Я знаю, существует легенда о том, что она покончила с собой, якобы заболев душевно, в минуту душевной депрессии, — не верьте этому. Ее убило время, нас оно убило, как оно убивало многих…».
Марина Цветаева умерла. Она была не только поэтом, но и многое предвидела. Например, в своих стихах предсказала тот факт, что у нее не будет могилы. И ее могила в Елабуге действительно утеряна. Она умерла, а ее стихи все еще живут и бередят души наших современников.
Уж сколько их упало в эту бездну,
Разверстую вдали!
Настанет день, когда и я исчезну
С поверхности земли.
Застынет всё, что пело и боролось,
Сияло и рвалось.
И зелень глаз моих, и нежный голос,
И золото волос.И будет жизнь с её насущным хлебом,
С забывчивостью дня.
И будет всё — как будто бы под небом
И не было меня!
Изменчивой, как дети, в каждой мине,
И так недолго злой,
Любившей час, когда дрова в камине
Становятся золой.
Виолончель и кавалькады в чаще,
И колокол в селе… —
Меня, такой живой и настоящей
На ласковой земле! —
К вам всем — что мне, ни в чём не знавшей меры,
Чужие и свои?! —
Я обращаюсь с требованьем верыИ с просьбой о любви.
И день и ночь, и письменно и устно:
За правду да и нет,
За то, что мне так часто — слишком грустно
И только двадцать лет,
За то, что мне — прямая неизбежность —
Прощение обид,
За всю мою безудержную нежность
И слишком гордый вид,
За быстроту стремительных событий,
За правду, за игру… —
Послушайте! — Ещё меня любите
За то, что я умру…