— Хозяин, тут до колодца дотащить, мне самой не с руки.
Алла переставила ведро поближе к крыльцу и кивнула на него подбородком, не глядя на Веронику. На крыльце соседнего дома, уже своего, стоял Денис в трениках, с банкой пива и телефоном, и снимал на видео, как его сестра командует на участке.
— Верунь, ну помоги человеку, чего ты, — бросил он, не отрываясь от экрана.
Вероника поставила секатор на перила. Распрямилась.
Был субботний полдень в Кубинке, посёлок Берёзовый, второй год, как они с Денисом сюда заехали. Точнее — как заехала Вероника. Веронике было тридцать восемь. Дом в семьдесят квадратов на восьми сотках она купила по дарственной от тётки и собственным деньгам, добавив свои четыре миллиона к тёткиным трём, оформленным как целевой подарок до брака. Расписались они с Денисом через полгода после сделки. Дом был её добрачным, и это знали все, кому надо, и игнорировали все, кому не хотелось.
Вероника вела отдел логистики в транспортной компании — двести десять тысяч в месяц, белая ставка, квартальная премия от ста до двухсот. Денис работал «по специальности», как он формулировал, монтажником вентиляции, с зарплатой, о которой говорил уклончиво: «то семьдесят, то сто, премии нестабильные, ты ж знаешь, как у нас». За полтора года совместной жизни он не вложил в дом ни рубля, что Вероника знала с точностью до копейки, потому что платила за всё с одной карты и вела таблицу.
Дом она доводила до ума сама. Скважину пробурили за сто восемьдесят. Септик — девяносто. Забор по периметру — двести двадцать, погонными метрами, с воротами и калиткой. Веранду остеклили в прошлом сентябре — сто сорок. Каждую плитку на дорожке к колодцу она выбирала на маркетплейсе по вечерам, после работы, с открытым банковским приложением в соседней вкладке. Бригадир Семёныч, который клал эту дорожку, до сих пор писал ей в мессенджер, если что: рассчитывалась с ним она, наличными и переводом, и он это помнил.
Денис в это время покупал себе спиннинг. Один — за тридцать восемь тысяч. Второй, «карповый, под другую рыбу» — за сорок две. Оба лежали в сарае, нетронутые: на пруд Денис ходил с пивом и телефоном, а не с удочкой.
Алла, его старшая сестра, появилась этим летом. Развелась, продавать ничего не стала, осела у матери в Голицыно и зачастила «к братику на дачу подышать». Ключ от калитки ей выдал Денис — без спроса, со словами «она ж родная, чего ты». С тех пор Алла приезжала, когда хотела, заходила, когда вздумается, и держалась в доме Вероники как ревизор на складе.
— Я не хозяин, — сказала Вероника. — Хозяйка тут я. И воду до колодца ты пять метров донесёшь сама.
— Слыхал? — Алла развернулась к брату. — Фифа какая. Я ей помочь хотела по-родственному, грядки прополоть, а она хамит.
— Верунь, ну что ты начинаешь скандал на пустом месте, — Денис спустился с крыльца, поставил пиво на стол под навесом. — Алла гостья. У нас в семье так не принято — гостям грубить.
— Гостья, — повторила Вероника. — Хорошо.
Она взяла секатор и вернулась к кусту. За спиной слышала, как Алла что-то выговаривает брату вполголоса, а тот кивает.
Странности начались в июне. Сначала пропал садовый набор — три инструмента в чехле, Вероника купила за четыре тысячи. Денис сказал — «куда-то задевала сама». Потом из веранды исчез плед, новый, шерстяной. «Может, в стирку кинула». В июле она недосчиталась бутылки коньяка из шкафа — той, что брала отцу на день рождения. Денис пожал плечами: «Гости были, выпили, нормальное дело».
Гости — это Алла. Других не было.
В начале августа Вероника заметила, что в сарае передвинуты её ящики с инструментом, а коробка с садовым насосом вскрыта и стоит криво. Насос был на месте. Но кто-то его доставал и смотрел. Она сказала Денису.
— Тебе везде что-то мерещится, — ответил он, не отрываясь от телефона, где на экране сталкивались машины. — Аллка, что ли, твой насос украдёт? Она моя сестра. Совесть имей.
— Я не говорила, что украла, — сказала Вероника. — Я сказала, что доставала.
— Одно и то же. Бабы вечно копейки считают. То ложка не там, то насос не так стоит. Живи спокойно.
Вероника не ответила. Она вообще в последнее время отвечала всё короче.
В середине августа исчезла электрическая газонокосилка. Не плед, не коньяк — косилка за двадцать две тысячи, купленная весной. Вероника обыскала сарай, гараж, веранду. Косилки не было. Денис, когда она сказала, впервые слегка напрягся, но быстро собрался.
— Может, Семёныч твой взял, бригадир. Они такие, эти работяги.
— Семёныч на объекте в Наро-Фоминске второй месяц, — сказала Вероника. — Он сюда не заезжал с июня.
— Ну значит, сама куда сунула. Что ты вечно на родню думаешь? Алла — член семьи.
— Член семьи, — повторила Вероника.
— Вот именно. И хватит. Достала уже своими подозрениями. Я с тобой ВООБЩЕ советуюсь, объясняю по-человечески, а ты как следователь.
Тем же вечером Вероника заказала на маркетплейсе две камеры — одну в сарай, одну под навес во дворе. Не для скандала. Для тишины. Ей надоело быть человеком, которому не верят на слово в собственном доме.
Камеры она поставила в воскресенье, пока Денис спал, а Аллы не было. Подключила к телефону, проверила обзор и забыла. Прошла неделя. Потом ещё несколько дней. Двадцать второго августа, в пятницу вечером, она открыла приложение, чтобы посмотреть архив — просто проверить, работает ли запись.
Запись работала.
На видео от среды, четырнадцать ноль семь, в кадр входила Алла. Не одна — с женщиной в бордовой нейлоновой кофте. Это была их с Денисом мать, Галина Петровна, которую Вероника видела до этого дважды и которая называла её «эта твоя» в третьем лице. Они зашли в сарай. Алла говорила громко, по-хозяйски, и микрофон взял всё.
— Вот, гляди, мам, тут косилку Денис уже Витьке отдал, продал за десятку, поделили. Спиннинги вон, два, новьё, эти тоже пристроим, ей всё равно не нужны, она их даже не видит.
— А она не хватится? — голос матери, осторожный.
— Да эта-то? — Алла фыркнула. — Считает свои миллионы, дом ей тётка подарила, повезло дуре. Пусть работает, а мы попользуемся. Денис сказал — всё общее теперь, она жена, никуда не денется. Он её через год к ногтю прижмёт, дом перепишет, я ему юриста нашла.
— Тихо ты, услышит.
— Кто? Она на работе своей до семи. Бумажки перекладывает, а корчит из себя. Денис говорит — она вечно недовольная, зануда, копейки считает. Он с ней мучается, бедный мой Дениска. Ничего, потерпит, дом-то хороший.
Запись шла ещё две минуты. Алла грузила в сумку шуруповёрт, удлинитель и тот самый коньяк — вторую бутылку, которую Вероника купила взамен пропавшей. Мать стояла рядом и держала пакет из «Пятёрочки».
Вероника досмотрела до конца. Потом отмотала и посмотрела ещё раз. Лицо у неё не дрогнуло. Она поставила телефон на стол экраном вниз и пошла ставить чайник.
В субботу к двум приехала Алла. С матерью — Галина Петровна вылезла из машины в том же бордовом, с двумя контейнерами под разноцветными крышками и пакетом мятных пряников, которые в доме никто не ел. Денис встретил их на крыльце, расцеловался, принял контейнеры.
Стол накрыли под навесом — прямо под камерой, чего никто из троих не знал. Вероника вынесла тарелки, чай, нарезку. Села с краю. Перед ней лежал телефон.
— Ну что, невестушка, — Галина Петровна разложила пряники веером, — всё считаешь? Дениска говорит, ты прямо бухгалтер, каждую копейку в тетрадку.
— Считаю, — сказала Вероника. — Бывает полезно.
— В моё время бабы дом держали, а не таблицы. Пришла на готовенькое, дом тётка отписала, и нос дерёт.
— Дом мне отписала тётка, это правда, — ровно сказала Вероника. — Три миллиона целевым подарком до брака, плюс мои четыре. Дарственная оформлена и зарегистрирована в Росреестре в марте, расписались мы в сентябре. Добрачное имущество, Галина Петровна. Не делится.
— Ишь, юристка. — Галина Петровна поджала губы. — Дениска, ты слышал, как она с матерью разговаривает?
— Верунь, ну хорош, — Денис налил себе чаю. — Мать в гости приехала, а ты сразу про дарственные. Семья должна держаться, а не бумажками меряться.
— Давай по делу, — сказала Вероника. — Где косилка?
За столом стало тихо на полтакта.
— Какая косилка? — Денис не поднял глаз от чашки.
— Электрическая. Двадцать две тысячи. Пропала в августе. И спиннинги твои из сарая, два, восемьдесят тысяч на двоих. И шуруповёрт. И коньяк отцу на день рождения — оба раза.
— Опять начинается, — Алла откинулась на спинку стула. — Я ж говорила, мам. Параноик. Ей вещей жалко на родного мужа.
— На родного мужа мне вещей не жалко, — сказала Вероника. — Мне интересно, кто их вынес. Давайте посчитаем вслух. Косилка двадцать два. Спиннинги восемьдесят. Шуруповёрт семь. Коньяк две бутылки — одиннадцать. Садовый набор четыре, плед шесть. Итого сто тридцать тысяч за лето. Из моего сарая. При живом муже-добытчике.
— Я добытчик и есть, — Денис повысил голос. — Я мужик, я на смене как проклятый, под потолком в пыли, а ты дома в тепле бумажки перекладываешь и меня же вором выставляешь при матери!
— Я не сказала «вор», — Вероника положила руку на телефон. — Я сказала «сто тридцать тысяч».
— Да ты вообще! — Алла подалась вперёд. — Тебя Дениска из съёмной конуры забрал, в дом ввёл, а ты, неблагодарная, родню оговариваешь! Жлобиха! Своего ничего, всё тёткино, а корчит хозяйку!
Вот она, та фраза. Вероника её запомнила ещё со среды, с записи.
— Пусть работает, а мы попользуемся, — произнесла Вероника. — Я правильно цитирую?
Алла осеклась.
— Что?
Вероника перевернула телефон, нажала на экран и положила аппарат на середину стола, рядом с пряниками. Звук вывела на максимум.
Из динамика пошёл голос Аллы — громкий, по-хозяйски довольный.
«…косилку Денис уже Витьке отдал, продал за десятку, поделили. Спиннинги вон, два, новьё, эти тоже пристроим, ей всё равно не нужны…»
Галина Петровна замерла с пряником в руке.
«…считает свои миллионы, дом ей тётка подарила, повезло дуре. Пусть работает, а мы попользуемся. Денис сказал — всё общее теперь, она жена, никуда не денется. Он её через год к ногтю прижмёт, дом перепишет, я ему юриста нашла».
Денис поставил чашку. Очень аккуратно. Шея у него под воротником пошла красными пятнами.
«…он с ней мучается, бедный мой Дениска. Ничего, потерпит, дом-то хороший».
Запись щёлкнула и встала. Под навесом было слышно, как на пруду за забором квакает лягушка.
Алла открыла рот и закрыла, беззвучно. Лицо у неё пошло землистым.
— Это… это смонтировано, — выдавила она наконец. — Она подделала. Денис, она нас подставить хочет!
— Запись со звуком, дата, время, камера в твоём сарае, — сказала Вероника, не повышая тона. — Среда, четырнадцать ноль семь. Подделать голос матери в бордовой кофте с пряниками — это надо уметь.
Галина Петровна положила пряник на стол. Руки у неё чуть дрожали.
— Алла, — сказала она тихо. — Какой юрист? Ты про какого юриста говорила?
— Мам, не сейчас.
— Ты сказала — переписать дом. — Галина Петровна повернулась к сыну. — Дениска. Ты собрался у неё дом отнять? Ты мне про любовь рассказывал, а сам?
— Мам, ты не понимаешь, — Денис задёргался. — Это сложно, тут юридически…
— Юридически тут всё просто, — сказала Вероника. — Дом добрачный, мой. Переписать его без меня нельзя никак. Юрист, которого нашла Алла, взял бы с вас денег и развёл руками. Так что зря потратились бы.
— Я ничего не выносила! — Алла вскочила. — Это всё Денис, он сам отдал косилку Витьке, я только…
— Я отдал? — Денис тоже вскочил. — Ты сама её в багажник грузила, я видел! Ты спиннинги мои хотела пристроить, не я!
— Твои спиннинги! За них она платила, дура! — Алла ткнула пальцем в Веронику. — Всё она, всё на её карту, ты ж нищеброд, монтажник, сто тысяч в лучший месяц!
— Заткнись!
— Сам заткнись, бедный мой Дениска!
Галина Петровна встала из-за стола. Молча собрала свои контейнеры — те, что привезла полчаса назад. Пряники оставила.
— Поехали, — сказала она дочери. — Оба хороши. Я думала, она тут гордая да жадная, а вы у меня воры. При живом доме воры.
Вероника тоже встала. Подошла к крыльцу, сняла со столика ключ от калитки — тот самый, что Денис выдал сестре без спроса. Положила его в карман фартука.
— Калитку с понедельника меняю на электронную, — сказала она. — Ключ больше не работает. Алла, твоя сумка в прихожей, в ней удлинитель и коньяк. Удлинитель оставь, коньяк забирай, он всё равно отцу уже не нужен — день рождения прошёл, пока ты его выносила.
— Верунь, — Денис сменил тон, шагнул к ней. — Верунь, давай поговорим. Я ж с тобой ВООБЩЕ советуюсь всегда, не то что они. Ну мать, ну сестра, ну погорячились. Семья же.
— Семья, — сказала Вероника. — Хорошо. Вещи твои я соберу к вечеру. Спиннинги забери, они в сарае, я их не трогала. И камеру в сарае тоже не трогай — она моя, на моей территории.
Денис открыл рот.
— На моей, — повторила Вероника. — Ты же помнишь. Дом мой. Добрачный.
Развод оформили в октябре, без скандала — делить было нечего, общего имущества супруги не нажили, что Вероника отметила в заявлении одной строкой. Денис пробовал заикнуться про «вложенный труд», но трудов на его стороне не нашлось ни в чеках, ни в переводах, ни в показаниях Семёныча, которого Вероника на всякий случай предупредила. Адвокату она заплатила сорок тысяч и закрыла вопрос за две недели.
Денис съехал к матери в Голицыно, в ту же квартиру, где осела после развода Алла. Втроём на двушку. Галина Петровна, как передала соседка по Берёзовому, общая знакомая по чату посёлка, сына обратно приняла, но косилку с Витьки стребовала и вернула — не Веронике, себе, «раз такие дела, пусть у меня лежит». Алле с братом она теперь устраивает разбор каждый вечер, кто из них больше виноват, и съезжать им некуда: Алла свою квартиру так и держит сданной, живёт на эти деньги, а Денис между сменами лежит на раскладушке на кухне.
В ноябре Денис позвонил. Вероника была на работе, увидела номер, дослушала гудок до конца и сбросила. Через минуту пришло сообщение: «Веронь, я был неправ, давай начнём заново, я всё понял». Она прочитала, не ответила и заблокировала номер. Переписку удалять не стала — пусть лежит, мало ли.
Спиннинги, два, она продала на том же маркетплейсе, где когда-то выбирала плитку. Ушли за шестьдесят пять — дешевле, чем куплены, но покупатель забрал сам. Деньги Вероника добавила к премии и поставила наконец нормальную систему отопления на зиму, газовый котёл вместо электрических конвекторов, которые мотали счётчик. Косилку покупать не стала — наняла на сезон того же Семёныча, он теперь стрижёт ей газон раз в две недели и пьёт чай на новой веранде.
Камеры она оставила. Не из страха — просто привыкла, что в доме всё на виду и всё записано. Запись понадобилась только потому, что на слово ей за всё лето не поверили ни разу: ни про садовый набор, ни про плед, ни про насос. Поверили, только когда из динамика заговорил чужой голос. Это и осталось горчить.
В субботу приехал электрик, поставил на калитку новый замок с кодом. Вероника набрала комбинацию, проверила, как щёлкает магнит, и закрыла калитку с той стороны, изнутри. Код знала она одна.
Потом прошла к колодцу по своей плитке, набрала ведро воды и донесла его до крыльца сама. Пять метров. Не тяжело.