Для того чтобы ответить на вопрос, почему мы не можем перестать работать, даже когда работа по сути своей бессмысленна, необходимо с самого начала отказаться от самого соблазнительного и самого ложного объяснения, которое лежит на поверхности, а именно от представления, будто люди работают потому, что им это психологически нужно, потому что они не умеют иначе, потому что боятся тишины или не знают, чем себя занять. Всё перечисленное может быть правдой на уровне индивидуальной психологии, но индивидуальная психология никогда не является причиной – она всегда является следствием, адаптацией к условиям, которые были созданы задолго до появления на свет каждого конкретного индивида и которые не могут быть изменены его личным решением. Первична в этом вопросе не психология, а экономическая система, и именно с неё необходимо начинать любой серьёзный разговор о природе труда.
Экономическая система, в которой мы существуем, устроена таким образом, что доступ к базовым условиям жизни – пище, жилью, медицинской помощи, теплу, безопасности – опосредован деньгами, а деньги в подавляющем большинстве случаев не даются человеку по факту его существования, но выдаются в обмен на труд. Это не естественный закон природы, не неизбежное следствие ограниченности ресурсов и не единственный возможный способ организации человеческого общежития. Это исторически сложившаяся, социально сконструированная и институционально закреплённая модель распределения, которая возникла в определённый момент истории и которая с тех пор воспроизводится с той степенью автоматизма, которую ошибочно принимают за природную данность. Человек работает не потому, что ему хочется работать, и не потому, что работа наполняет его жизнь смыслом, а потому, что отказ от работы в существующей системе означает отказ от доступа к средствам существования. Этот простой и жёсткий факт делает излишними любые спекуляции о врождённом трудолюбии или природной лени человека: поведение, которое вознаграждается выживанием, будет воспроизводиться, поведение, которое наказывается голодом и социальной смертью, будет избегаться, и никакая врождённая склонность не может перевесить это фундаментальное уравнение.
Однако сказать, что люди работают исключительно ради денег, было бы таким же упрощением, как и сказать, что они работают исключительно ради смысла. Реальность требует от нас удержания в уме двух фактов одновременно. Первый факт: экономическое принуждение к труду является базовым, неустранимым и достаточным условием для того, чтобы большинство людей работало. Второй факт: на этом фундаменте за столетия существования индустриального и постиндустриального общества выросла мощная надстройка из психологических, культурных и моральных механизмов, которые превратили необходимость в добродетель, а вынужденное поведение – в источник идентичности. Эти механизмы не возникли сами по себе, они не являются случайным побочным продуктом экономики, они были целенаправленно или стихийно выработаны для того, чтобы сделать принуждение менее болезненным, чтобы человек, который не может не работать, хотя бы не страдал от этого факта ежедневно, а в идеале – чтобы он хотел того, что и так вынужден делать.
Первым и самым мощным из этих механизмов является протестантская трудовая этика, которая совершила переворот, превратив труд из наказания в моральный долг. Работа перестала быть тем, что ты вынужден делать, чтобы есть, и стала тем, что ты должен делать, чтобы быть достойным человеком. Этот сдвиг имел колоссальные экономические последствия, поскольку он создал работника, который не просто подчиняется внешней необходимости, но внутренне мотивирован, который чувствует вину за праздность и гордость за продуктивность. Со временем религиозное обоснование этого морального долга было утрачено, но сама моральная структура осталась и продолжает действовать.
Вторым механизмом, выросшим на том же фундаменте, стало превращение работы в основной, а для многих и в единственный источник идентичности. В традиционном обществе, о разрушении которого я подробно писала в статье «Природа смысла», вопрос «кто ты» не стоял перед человеком, потому что ответ на него был пред задан фактом рождения: ты был членом семьи, рода, общины, сословия. Секуляризация, урбанизация и распад общинных связей уничтожили эти источники идентичности, и образовавшуюся пустоту заполнила профессия. Потеря работы в таком мире — это не просто потеря дохода, это потеря ответа на вопрос о собственной сущности, и именно поэтому безработица переживается как экзистенциальная катастрофа даже теми, кто финансово защищён.
Третьим механизмом является функция работы как структурирующего каркаса, который защищает психику от столкновения с неопределённостью. Мозг, как я неоднократно описывала ранее, является машиной предсказаний, и неопределённость для него — это состояние, эквивалентное угрозе на нейрохимическом уровне. Работа, с её расписанием, дедлайнами, совещаниями, отчётностью, создаёт жёсткую и предсказуемую структуру времени, которая снижает когнитивную нагрузку, избавляя человека от необходимости ежедневно заново решать, чем заполнить ближайшие шестнадцать часов бодрствования. Работа решает за тебя, что ты будешь делать, где, когда и с кем, и это решение, сколь бы тягостным оно ни было, всё же легче, чем необходимость решать самостоятельно и нести за это решение полную экзистенциальную ответственность.
Четвёртым механизмом является суррогатная социальность, которую предоставляет трудовой коллектив. В статье «Природа смысла» я уже писала о том, что потребность в принадлежности, оставшись без традиционных общинных форм удовлетворения, ищет обходные пути, и один из таких путей – это корпоративная среда. Коллеги – это люди, с которыми ты проводишь значительную часть жизни, с которыми у тебя есть общие задачи, общие трудности и общие ритуалы, но при этом ты не обязан открывать им свой внутренний мир, не обязан быть уязвимым, не рискуешь получить отказ на глубоком личном уровне. Трудовой коллектив даёт человеку ровно столько близости, сколько нужно, чтобы не чувствовать себя полностью одиноким, но не столько, чтобы эта близость стала угрозой.
Теперь, описав фундамент и надстройку, мы можем перейти к тому слою, который обычно остаётся в тени, потому что его признание делает картину не просто мрачной, а структурно неразрешимой. Речь идёт о том, что экономическая система не просто принуждает к труду и не просто порождает психологические адаптации к этому принуждению – она с закономерной, почти математической неизбежностью порождает целый ряд явлений, которые на поверхности выглядят как отдельные проблемы, как сбои, как отклонения от нормы, но при ближайшем рассмотрении обнаруживают себя как прямые и необходимые следствия самой архитектуры системы.
Начнём с самого наглядного. Для поддержания жизни человеку требуется определённый набор ресурсов, часть из которых не является предметом роскоши или свободного выбора, а относится к категории базовых: пища, кров, тепло, а также медицинская помощь и медикаменты, без которых при определённых заболеваниях наступает смерть или необратимое ухудшение состояния. В системе, где доступ к этим ресурсам опосредован деньгами, а деньги добываются через труд, неизбежно возникает ситуация, при которой часть людей – те, кто не может работать по причине болезни, инвалидности, возраста, отсутствия рабочих мест или недостаточной оплаты труда, – оказывается лишена доступа к базовым условиям выживания. Это не сбой и не временная трудность, это прямое и предсказуемое следствие самого принципа товарности базовых благ. Система, однако, не может позволить себе признать это следствие в качестве закономерного, потому что такое признание подорвало бы её легитимность, и поэтому она создаёт механизмы, которые симулируют решение проблемы, не решая её структурно. Благотворительность, сбор пожертвований на лечение, транслируемый по федеральным каналам, когда вся страна скидывается на операцию ребёнку, – это не акт милосердия, встроенный в здоровую систему, а симптом глубочайшего структурного провала, при котором жизнь человека зависит не от его права на медицинскую помощь, а от того, насколько трогательным получился сюжет, показанный в прайм-тайм. Общество, которое собирает деньги на лечение через смс-сообщения, не решает проблему доступности медицины – оно создаёт видимость решения, одновременно сохраняя саму проблему в неприкосновенности, потому что проблема эта является не багом, а условием функционирования рынка медицинских услуг.
Та же логика действует и в сфере коррупции, которая в публичном дискурсе подаётся как моральное падение отдельных чиновников, как отклонение от нормы, с которым нужно бороться ужесточением наказаний. Но если посмотреть на коррупцию не как на индивидуальный проступок, а как на системное явление, становится видно, что она является прямым и неизбежным следствием того же самого принципа товарности базовых благ в сочетании с монополией государства на распределение этих благ. Чиновник, от которого зависит, получит ли предприниматель разрешение на деятельность или пациент – квоту на операцию, находится в точке пересечения дефицитного ресурса и платёжеспособного спроса, и ожидать, что он не будет извлекать из этого положения личную выгоду, значило бы ожидать, что вода не будет течь вниз. Взяточничество не является моральным падением отдельных людей, случайно оказавшихся у власти, – оно является закономерным экономическим поведением в системе, где доступ к необходимым для жизни ресурсам искусственно ограничен и поставлен в зависимость от произвола конкретного лица. Борьба с коррупцией, которая сводится к наказанию отдельных взяточников при сохранении самой структуры, порождающей коррупцию, – это не решение, а ритуал, позволяющий системе одновременно и демонстрировать непримиримость к злу, и сохранять условия, в которых зло воспроизводится снова и снова.
Теперь сделаем следующий шаг. Система, основанная на прибыли, не может существовать без постоянного расширения рынков сбыта, а это означает, что она заинтересована в появлении товаров, которые вызывают устойчивую, желательно пожизненную потребность в потреблении. Наиболее эффективными с этой точки зрения оказываются товары, изменяющие химию мозга таким образом, что отказ от них становится физически мучительным. Легальное существование алкоголя, табака, а в некоторых юрисдикциях и других психоактивных веществ – это не просвещённое попустительство, не дань традиции и не результат неспособности государства справиться с проблемой. Это экономически рациональное поведение системы, которая получает двойную выгоду: сначала с продажи вещества, вызывающего зависимость, а затем с лечения последствий его употребления – медицинских, социальных, криминальных. Человек, разрушающий себя алкоголем, является не жертвой собственной слабости, а дважды идеальным потребителем: он платит за вещество, которое его убивает, и за попытки спасти его от последствий этого вещества, причём ни на одном из этих этапов система не заинтересована в том, чтобы он перестал быть потребителем. Случаи, когда употребление вещества приводит к чему-то ужасному и непоправимому – убийству, насилию, аварии, – подаются как трагические происшествия, как повод для очередного витка моральной паники, но структурно они являются не случайностью, а статистически прогнозируемым исходом работы механизма, который никогда не будет остановлен, потому что его остановка означала бы потерю колоссальных прибылей.
Следующая грань той же логики – феномен искусственного создания рабочих мест, не имеющих иной функции, кроме как обеспечивать занятость населения, которое в противном случае осталось бы без средств к существованию и, что не менее важно, без структурирования времени и без суррогатной идентичности. Рост населения требует роста числа рабочих мест, но реальный производственный спрос на труд не растёт с той же скоростью, а в эпоху автоматизации и вовсе сокращается, и тогда система начинает производить работы, не нужные никому с точки зрения полезного результата, но абсолютно необходимые с точки зрения поддержания социального порядка. Огромный пласт современной экономики – маркетинг, реклама, значительная часть финансового сектора, бесконечные посредники, оптимизаторы, консультанты, – существует не потому, что без них нельзя обойтись, а потому, что они дают людям зарплату, которая возвращается в экономику в виде потребления. Эти работы не просто бессмысленны в терминах пользы – они являются клапаном, выпускающим социальное давление, которое в противном случае разорвало бы систему. Человек, занятый составлением отчёта, который никто не прочитает, менее опасен, чем человек, сидящий без дела и без денег и имеющий достаточно времени, чтобы задаться вопросом о том, почему его жизнь устроена так, а не иначе.
Особое место в этом ряду занимают работы, обслуживающие неравенство, – работы, которые не просто бессмысленны, а откровенно паразитируют на социальном расслоении. Швейцары, парковщики, личные водители, обслуживающий персонал закрытых клубов, частные ювелиры, дизайнеры интерьеров для яхт, специалисты по подбору редких вин – все эти люди заняты не производством чего-либо необходимого, а обслуживанием статусных различий, превращением избыточных денег в видимые знаки превосходства. Их труд оплачивается из того излишка, который возникает у верхушки распределения, и сам факт существования такого труда является не свидетельством богатства общества, а свидетельством глубины его расслоения. Каждый личный водитель существует потому, что кто-то имеет достаточно денег, чтобы купить не только машину, но и человека, который будет ею управлять, и это не создаёт новой ценности, а лишь перераспределяет уже созданную таким образом, чтобы неравенство стало видимым и ощутимым.
На противоположном полюсе этого же спектра находятся работы, оплата за которые не покрывает необходимый базовый минимум для жизни. Это не сбой рынка труда, не результат недостаточной квалификации работника и не временная трудность, которую можно преодолеть, «поднажав» или «повысив эффективность». Это прямое и закономерное следствие того, что цена труда в системе, где труд является товаром, определяется не потребностями работника, а соотношением спроса и предложения, и если предложение труда велико, а спрос на него мал, цена труда будет падать ниже стоимости воспроизводства рабочей силы, и никакие моральные увещевания не изменят этого уравнения. Работающий бедный – это не досадное исключение, а необходимая часть системы, которая не может функционировать без резервной армии труда, готовой на любые условия. Существование такой армии сдерживает зарплатные требования всех остальных работников, и поэтому система не просто не борется с этим явлением, но структурно заинтересована в его сохранении.
Вся эта совокупность явлений – от сбора пожертвований на лечение до работающих бедных – подчинена одному и тому же принципу, который стоит сформулировать прямо. Система не борется с проблемами, которые она сама порождает. Она создаёт видимость борьбы, она производит ритуалы, симулирующие решение, она наказывает отдельных нарушителей, она собирает пожертвования, она проводит реформы, но всё это направлено не на устранение проблемы, а на управление ею. Проблема нужна системе ровно в той мере, в какой она создаёт спрос на решение, не угрожая при этом самому существованию системы. Идеальной является такая проблема, которая достаточно велика, чтобы породить целую индустрию по её обслуживанию, но недостаточно велика, чтобы поставить под вопрос фундаментальные принципы, на которых индустрия стоит. Бедность порождает индустрию социальной помощи. Болезни – фармацевтическую индустрию. Преступность – индустрию наказания и надзора. Каждая из этих индустрий заинтересована не в исчезновении проблемы, которую она решает, а в её контролируемом сохранении, и эта заинтересованность не является результатом чьего-то злого умысла, а представляет собой объективную логику рынка, на котором исчезновение спроса означает исчезновение предложения.
Теперь, вооружённые этим пониманием, мы можем увидеть в истинном свете то, что обычно подаётся как прогресс и освобождение. Роботизация и автоматизация, которые при поверхностном взгляде обещают человечеству свободу от монотонного труда, при ближайшем рассмотрении в рамках существующей экономической модели не освобождают человека, а лишают его единственного способа получить доступ к средствам существования. Работник, заменённый автоматом, не получает долю от прибыли, которую этот автомат приносит, потому что он не владеет автоматом – он владел только своей способностью к труду, которая теперь стала не нужна. Роботизация в системе, где доступ к благам опосредован трудом, а не фактом существования, означает не освобождение, а выбраковку. Те, кто становится не нужен производству, не становятся свободными – они становятся лишними, и система не предлагает им никакой альтернативы, потому что альтернатива потребовала бы пересмотра самого принципа, по которому распределяются блага, а пересмотр этого принципа подорвал бы основы того порядка, который и запустил роботизацию в погоне за сокращением издержек.
И теперь, добравшись до этого слоя, мы можем сформулировать ещё одно явление, которое обычно обсуждается в моральных или политических терминах, но которое при последовательном применении изложенного выше метода обнаруживает свою экономическую и структурную природу. Речь идёт о феномене неравной ценности человеческих жизней и о культе личности, который эту неравную ценность одновременно и выражает, и закрепляет. В системе, где доступ к благам опосредован деньгами, а деньги распределены неравномерно, жизнь человека, обладающего деньгами, властью или славой, оказывается объективно, измеримо ценнее жизни человека, лишённого этих атрибутов, и эта разница не декларируется в законах, но она проявляет себя в каждом аспекте реальности. Смерть знаменитости занимает первые полосы, смерть безвестного бедняка не занимает ничего. Болезнь ребёнка, чья история попала в федеральный эфир, собирает миллионы за час, болезнь ребёнка, чья история не была рассказана, заканчивается тихо и без свидетелей. Это не результат чьей-то личной жестокости и не временное помутнение общественного сознания – это прямое и неизбежное следствие того, что в системе, где всё является товаром, человеческая жизнь также становится товаром, а цена товара, как известно, определяется не его внутренней сущностью, а рынком.
Культ личности, который в двадцатом и двадцать первом веке приобрёл формы, не имеющие исторических прецедентов по масштабу охвата и степени проникновения в повседневность, выполняет в этой системе двойную функцию. С одной стороны, он предоставляет атомизированному, лишённому традиционных источников идентичности индивиду фигуру, с которой он может себя ассоциировать, через принадлежность к которой он может почувствовать собственную значимость, не прилагая к этому никаких усилий, кроме акта поклонения. С другой стороны, он легитимирует саму идею неравной ценности жизней, превращая её из скандального факта, который нужно скрывать, в самоочевидную истину, которая не требует доказательств. Когда общество принимает как данность, что жизнь одного человека стоит того, чтобы прерывать ради неё программы передач, а жизнь другого не стоит и строчки в новостях, оно принимает не эстетическую условность, а фундаментальный принцип устройства реальности, в котором ценность распределяется по тем же законам, что и капитал.
Наиболее чудовищным и наиболее обнажающим проявлением этой логики является ситуация, которую каждый может наблюдать, не выходя из дома, включив телевизор или открыв новостную ленту, но которую почти никто не решается осмыслить до конца. В один и тот же час, на одном и том же канале, с разницей в несколько минут, могут идти два сюжета. В первом – трогательная история о ребёнке, которому нужна дорогостоящая операция, и ведущий призывает зрителей отправить смс-сообщение с небольшой суммой, потому что только так, всем миром, можно спасти эту жизнь. Во втором – репортаж о военной технике, о подписании контракта на поставку вооружений, о миллионах и миллиардах, которые выделяются на производство машин, чья единственная функция – нести насилие, в том числе летальное, и уничтожение. В одной и той же повестке, без малейшего зазора, без малейшего намёка на противоречие, сосуществуют призыв спасти одну жизнь ценой коллективных микро-усилий и демонстрация того, как легко и буднично миллионы направляются на производство смерти. Это не лицемерие в привычном смысле слова, потому что лицемерие предполагает осознание противоречия и намеренное его сокрытие. Здесь противоречие не скрывается – оно просто не воспринимается как противоречие, потому что сознание, сформированное внутри этой системы, обучено не сопоставлять эти два факта, обучено держать их в разных отсеках, обучено применять разные моральные мерки к разным категориям реальности.
Этот механизм разобщения моральных мерок и является ключом к пониманию того, как система поддерживает свою стабильность. Она не запрещает сострадание – она канализирует его в безопасное русло благотворительности. Она не запрещает насилие – она легитимирует его, когда оно совершается от имени государства и в интересах государства. И она делает и то и другое одновременно, не опасаясь, что кто-то заметит противоречие, потому что сама структура подачи информации, сам ритм новостной ленты, само устройство общественного дискурса исключают возможность остановки, сопоставления и вопрошания. Человек, который успел прослезиться над историей больного ребёнка, через минуту уже видит парад военной техники и не сопоставляет эти два образа не потому, что он глуп или бессердечен, а потому, что его когнитивный ресурс полностью исчерпан переключением между несовместимыми эмоциональными регистрами, и на сопоставление этого ресурса уже не остаётся.
Таким образом, мы возвращаемся к тому, с чего начинали, но теперь этот вывод наполнен значительно более конкретным и значительно более мрачным содержанием. Человек работает не потому, что хочет, и не потому, что работа осмысленна, а потому, что экономическая система построена так, что не работать он не может, и все психологические механизмы, привязывающие его к работе, являются адаптацией к этому фундаментальному факту. Но, кроме того, сама эта система порождает целый спектр явлений – от платной медицины до коррупции, от легальных наркотиков до искусственных рабочих мест, от обслуживания неравенства до работающих бедных, от культа личности до неравной ценности человеческих жизней, – которые не являются сбоями и не могут быть устранены внутри системы, потому что они являются не багами, а функциями, не отклонениями, а закономерными продуктами её нормальной работы. Понимание этого не освобождает от необходимости работать, потому что необходимость эта закреплена не в сознании, а в материальных условиях существования. Но это понимание лишает принуждение его морального ореола, а систему – её главной лжи, состоящей в утверждении, будто всё устроено правильно, будто проблемы решаемы, будто завтра будет лучше, чем сегодня. Завтра не будет лучше, если структура останется прежней, потому что структура производит сегодняшние проблемы с той же необходимостью, с какой река производит течение. И единственное, что доступно тому, кто это видит, – не надеяться на исправление системы, а перестать участвовать в самообмане, который система навязывает как условие членства в ней.