Помните это чувство, когда реальность ломается не по плану? Шекспир называл это «вывихнутым временем», а Жак Деррида подхватил метафору для описания тотального кризиса. Но одно дело — философские трактаты, и совсем другое — когда привычный график Пелевина летит к чертям. Этой весной Виктор Олегович удивил даже преданных фанатов. Мы-то привыкли: каждый сентябрь, как штык, он (видимо, будучи уже давно прикован к веслу на издательской галере) выкатывает свежий роман. А тут — бац! — внезапный весенний релиз. Полгода не прошло с прошлой книги, а на прилавках уже не какой-то скромный сборничек рассказов, а полноценный эпос.
Называется это дело «Возвращение Синей Бороды». Формально книга слеплена из трех неравных кусков, но сердцевина — это, конечно, Константин Голгофский. Если подзабыли — тот самый философ-конспиролог, знакомый нам по «Искусству легких касаний» семилетней давности (там еще горгулья на обложке красовалась). И вот тут начинается фирменная пелевинская игра с оптикой. Нам не дают просто роман. Нам преподносят «ридерс дайджест» — якобы краткое, «для VIP-персон», переложение монструозного опуса самого Голгофского, который в оригинале как бы занимает под три тысячи страниц(!). Идея ясна: льстим читателю и одновременно жуем пережеванное. Эдакий синопсис, который пытается сохранить «благоуханную прозу» оригинала, но на деле мы уже в фрактале из рецензий на рецензии.
Помнится, этих (реальных) едких рецензий в своё время начитался, где Пелевина и вдоль и поперёк... Особенно радовал мой (реально, в 1992-1994 году, в Братске, в Лицее №1) школьный учитель русского и литературы покойный Александ Александрович Кузьменков, с которым позже удалось поработать в редакции газет. По переезду в Н.Тагил он, уже будучи русским писателем-прозаиком и литературным критиком, по творчеству Пелевина знатно прошёлся, может кто из вас читал. Как могу, продолжаю дело Учителя.
Тени Синей Бороды и шайка из ЦРУ
Сюжет, как это часто бывает у Пелевина, путанный, но если снять шелуху — довольно простой. Голгофский, практикуя на своей подмосковной фазенде холотропное дыхание, внезапно ловит флешбэки. И не абы кого, а самого Жиля де Рэ — маршала Франции и соратника Жанны д’Арк, который в историю вошел как серийный убийца детей и прообраз сказочной Синей Бороды. Но вот незадача: копаясь в памяти французского маньяка, наш герой не находит никакого чувства вины. «Ага, — думает Голгофский, — значит, де Рэ оклеветали, а рулили им потусторонние сущности, которые разводят человечество как скот, питаясь нашими страданиями».
Дальше включается режим «кто бреет брадобрея». Герой находит единомышленника — американца, который, натурально, оказывается агентом ЦРУ и таким же англофобом. Вместе они выходят на советско-израильского физика Женю Эпштейна. Этот гений в суперпозиции скрестил теорию мультивселенных с Гурджиевым и создал машину для перемещения сознания во времени. Ну а дальше по накатанной: спецслужбы, британские аристократы-оккультисты, кровавые оргии на вилле императора Тиберия и в замках XV века. Конспирология, тайное мировое правительство, матрешка из симулякров и карго-культ гаитянского вуду — джентльменский набор в сборе.
И здесь Пелевин делает неожиданный философский кульбит. Если у Деррида «вывих времени» — это метафора кризиса бытия, то у Пелевина это буквально: техногенная поломка, результат безудержных экспериментов конкретных людей. Резвящиеся во времени богатеи буквально ломают пространственно-временной континуум. А гениальный физик Женя Эпштейн постепенно мутирует в того самого Джеффри Эпштейна с его печально известным островом. Заканчивается все, как вы понимаете, плохо.
Нейросетка вместо души
И вот тут у меня, как у читателя со стажем, возникло стойкое ощущение, будто я жую картон. Процесс идет, а вкуса — ноль. Серьезно, порой кажется, что Виктор Олегович решил поиграть с нейросетью, обученной на его старых текстах. Фирменный стеб над критиками тут, кстати, никуда не делся — это уже даже не авторский стиль, а водяные знаки. Пелевин прошелся не только по лит. обозревателям, но и зашел на нашу поляну кинокритиков (ну а мы, в свою очередь, в этой заметке заходим на полянку книжных критиков). Имена замаскированы, но прозрачны до безобразия. Однако это уже не смешит так, как раньше.
Книга разваливается на три неравные части. Первая — та самая рецензия на Голгофского. Вторая — повесть «Пирамида Авраама», где расхититель гробниц и создатель пирамиды Маслоу вступают в "отношения" с овцой и ослицей (отблеск «Черного зеркала»?). Третья — поэтическая миниатюра «Песня о Пингвине», спор разумного Пингвина с мятежным горьковским Соколом.
И знаете, именно в этом пингвиньем монологе привычно ехидный постмодернист Пелевин вдруг сбрасывает маску. Никакого ироничного прищура и фиги в кармане. Он прямолинеен и почти исповедален: «Нет в мире смысла, нет в мире сути — есть хитрость речи и подлость духа... Мы не изменим устройство мира, одно мы можем — не делать злого». Это уже не просто стёб, а почти проповедь. Возможно, самая честная и горькая нота за всю книгу.
В итоге имеем странную конструкцию, где рассказчик реферирует Голгофского, а мы вынуждены писать рецензию на рецензию на рецензию. Тени на стенах платоновской пещеры. Если вы готовы продираться сквозь картонные диалоги ради пары вспышек гениальности старого Пелевина — дерзайте. Но если хочется живого слова, а не симулякра, будьте готовы к тому, что где-то внутри этой книги настоящий автор, кажется, оставил нам вместо себя говорящую нейросетку.