В отделе рукописей Национальной библиотеки Франции лежит скромная записная книжка. Бухгалтерские столбики, заметки на полях, мелкий почерк. И вдруг между строк — странные слова. «Suisses». «Joie». Две буквы «t.n.». Похоже на чепуху делового человека.
Это не чепуха. Это шифр.
За ним — то, что один из самых уважаемых людей XIX века прятал от жены, от детей, от прислуги и от всей Франции. Сейчас разберём, что именно он зашифровал, зачем — и почему эти секреты в итоге оказались в национальном архиве, открытые для любого исследователя.
Человек-памятник
К старости Гюго был уже не столько писателем, сколько символом. Автор «Собора Парижской Богоматери» и «Отверженных». Совесть нации. Изгнанник, который не покорился империи и вернулся триумфатором. В 1876 году его избрали в Сенат. А когда ему пошёл восьмидесятый год, Париж устроил такое чествование, какого не видел ни один живой литератор: под его окнами прошли сотни тысяч человек.
Он был громадой ещё при жизни.
И вот эта-то громада каждый день садилась за стол и мелким почерком вносила в записную книжку то, что громаде не положено. Между расходами на дрова и набросками стихов.
Он записывал всё
Сначала важное уточнение, без которого легко сделать дешёвую сенсацию. У Гюго не было одного «тайного дневника». У него были десятки разных тетрадей и книжек, которые он вёл почти всю жизнь.
Первую он завёл в восемнадцать лет. Дальше, особенно с середины 1850-х, тетради идут уже плотным потоком. Туда шло буквально всё: счета и хозяйственные траты, распорядок дня, дорожные заметки, обрывки будущих стихов, рисунки. Сотрудники библиотеки потом разложат это наследие по странным рубрикам — «карне», «альбомы», «океаны», «кучи камней», «стружки».
Гюго писал на чём угодно и где угодно. Ночные мысли в изгнании он набрасывал на листках, разложенных прямо на полу у изголовья кровати. Перо было для него способом дышать.
И при этом он с молодости берёг каждый клочок. Не дарил рукописи друзьям, как делали другие, — складывал. Он заранее завещал всё это государству: «Отдаю все мои рукописи и всё, что будет найдено написанным или нарисованным мною, Национальной библиотеке Парижа». К этому завещанию мы ещё вернёмся — оно перевернёт всю историю.
Шифр для самого личного
В этих будничных тетрадях, среди счетов и заметок, у Гюго была отдельная, спрятанная линия. Свою любовную жизнь — а она была обильной — он заносил туда системно. Но не открытым текстом.
Он придумал собственный код. Не он первый: за два века до него ровно так же шифровал свой дневник англичанин Сэмюэл Пипс. Расчёт один и тот же — чтобы те, кто заглянет через плечо или раскроет книжку после, ничего не поняли.
Как это было устроено, по разбору исследователей:
— Сокращения на латыни. Например, «osc.» — от латинского слова, означавшего поцелуи.
— Чужой язык. Повторение свидания он мог пометить испанским «misma» — «то же самое».
— Слова-обманки по созвучию. Французское «грудь» он записывал омонимом, звучащим как «святой». Слово «печь» на письме означало совсем не печь, а «волосы».
— Иносказания. Женскую грудь он мог обозначить словом «швейцарки» — потому что Швейцария славится молоком.
Были и пометки попроще. После встречи с одной молодой особой он писал в книжке «радость». А если добавлял две буквы — «t.n.», сокращение от «toute nue», — это значило, что она разделась перед ним.
И вот что в этом удивительнее всего. Величайший мастер слова своего века, человек, у которого фразы лились водопадом, сводил самое интимное к двум буквам и слову-обманке. Там, где он был откровеннее всего, он был и более скупым на слова.
Сразу скажу, это расшифровки и толкования позднейших биографов. Часть прочтений уверенная, часть — спорная. Скажем, инициалы «S.B.», появившиеся в записях середины 1870-х, по одной из версий относятся к актрисе Саре Бернар — но это именно версия, а не доказанный факт.
Скандал, который всё-таки вырвался наружу
Тайнопись хранила секреты ровно до того дня, когда один из них вырвался на свет — громко, на весь Париж.
Лето 1845 года. Гюго на вершине: виконт, академик, только что — пэр Франции. И в это же время у него роман с Леони д'Онэ, молодой писательницей и путешественницей, женой художника Биара. Обманутый муж нанимает слежку.
На рассвете 5 июля в дверь меблированной комнаты в проходе Сен-Рок забарабанили: «Именем короля, откройте!» Комиссар полиции и муж застали любовников вместе. Дальше — самое показательное.
Гюго достал из кармана карточку пэра Франции и сослался на свою неприкосновенность. И ушёл. Свободным.
А Леони увели. Её отправили в тюрьму Сен-Лазар — туда, куда сажали женщин лёгкого поведения и неверных жён. Оттуда — в монастырь. Она потеряла право видеть детей и пробыла взаперти до начала 1846 года.
Один и тот же поступок. Двое участников. Он предъявляет документ и идёт домой — её ведут в камеру. Газеты намекали на «великого поэта, пэра Франции», но имени так и не назвали. Скандал замяли: короля попросили, муж забрал заявление.
Вот цена секретности по-настоящему. Пока всё спрятано в шифре — это пометки в книжке. Стоит выйти наружу — и расплачивается тот, у кого нет в кармане спасительной карточки.
Та, что любила без шифра
Рядом с зашифрованными мимолётностями в жизни Гюго была совсем другая история.
Его жена Адель давно от него отдалилась и сама нашла утешение — в близости с критиком Сент-Бёвом, другом и соратником мужа. Брак был простой формальностью.
А с 1833 года и до конца у Гюго была Жюльетта Друэ. Актриса, которая ради него оставила сцену и превратилась в его тень: секретаря, переписчицу, спутницу. Она поехала за ним в изгнание. За полвека рядом она написала ему около двадцати тысяч писем — иногда по нескольку в день.
Её он не шифровал. Её не прятал в две буквы. Но и не женился на ней даже после того, как остался один. А когда её не стало — всего за два года до его собственного ухода, — семья отговорила его прийти проститься: что скажут люди.
Женщина, отдавшая ему пятьдесят лет, ушла без него у двери. А мимолётные «радости» аккуратно легли в тетрадь через закодированные слова.
Тайна, которую он сам отдал миру
Человек, который так старательно прятал самое личное за латынью, испанскими словечками и омонимами, тот же самый человек завещал все свои бумаги государству. Всё. До последней «стружки».
После того как его не стало, душеприказчик Поль Мёрис передал рукописи в Национальную библиотеку. И тетради с шифром — тоже. Тот самый код, который должен был навсегда укрыть тайну от чужих глаз, попал в руки людей, чья профессия — читать чужие тайны.
Получилось, что самый закрытый из людей стал самым изученным. Биографы десятилетиями расшифровывали его сокращения. То, что он прятал от жены за соседней дверью, теперь разбирают в научных статьях.
Остаётся вопрос, на который нет единого ответа. Что это вообще было? Исповедь? Бухгалтерия чувств — учёт наравне с дровами и свечами? Или просто болезненная привычка писателя записывать всё, что с ним происходит, не делая разницы между строкой стиха и строкой жизни? Каждый биограф отвечает по-своему.
Другие интересные статьи: