Я готовила с двух часов дня.
Сначала поставила бульон — из двух кур, с луком и морковью, как учила мама. Пока он варился, сделала тесто на пирог: просеяла муку, растёрла масло, добавила холодную воду по ложке, завернула в плёнку и убрала в холодильник отдыхать. Потом нашинковала капусту для начинки, потушила её с луком на сковороде, добавила яйцо и укроп.
За окном была середина октября — серая, с мелким дождём, который шёл весь день и не собирался останавливаться. Я стояла у плиты в старом свитере, волосы забрала в пучок, на плите что-то булькало, и кухня постепенно заполнялась тем особым теплом, которое бывает только от долгой готовки.
К четырём бульон был готов. Я процедила его, разобрала курицу, нарезала морковь. Достала тесто, раскатала, уложила начинку, защипнула края. Поставила пирог в духовку.
В пять я мылась под душем.
В половину шестого стояла у зеркала и думала, что надеть.
Гости должны были прийти в семь.
---
Гостей было четверо: Костин институтский друг Сергей с женой Ларой и двое коллег с его работы — Дмитрий и его подруга, имени которой я не запомнила, потому что она представилась быстро и тут же отвлеклась на телефон. Все они были Костины — его люди, его круг, его разговоры. Я накрывала на стол, приносила блюда, улыбалась и слушала про какой-то их общий проект, в котором не понимала ничего.
Костя пришёл с работы в шесть, когда я как раз вытаскивала пирог. Встал в дверях кухни, посмотрел на стол — нарезки, салаты, запотевший графин с морсом, стопки тарелок.
— Суп будет? — спросил он.
— Будет. Куриный, я весь день варила.
— Хорошо, — сказал он, уже разворачиваясь. — Только не пересоли в этот раз.
Я не ответила. Поставила пирог на решётку остывать.
---
Костя, когда хотел произвести впечатление на гостей, становился другим человеком. Громче. Шире в жестах. Больше смеялся, больше говорил, разливал вино с размахом. Я смотрела на него через стол и иногда думала: вот это — публичный Костя. А тот, который говорит «не пересоли» — домашний.
Между ними было больше разницы, чем он сам понимал.
Гости пришли почти одновременно, в начале восьмого. Лара — высокая, в бордовом платье — сразу же стала помогать расставлять тарелки, хотя я говорила, что сама. Сергей принёс вино и долго искал, куда поставить бутылку. Дмитрий что-то рассказывал Косте прямо с порога, ещё не разувшись.
Мы сели.
Я принесла хлеб, потом холодные закуски, потом салаты. Лара похвалила скатерть — «такая нарядная, льняная?» — и я сказала, что да, льняная, купила летом. Разговор за столом шёл легко, без усилий — у Кости так всегда бывало с его людьми.
Потом я пошла за супом.
---
Я разлила бульон по тарелкам аккуратно. Положила курицу, морковь, зелень. Поставила на поднос — сначала три тарелки, потом вернулась за остальными. Когда ставила Косте, он уже что-то договаривал Дмитрию и даже не посмотрел.
Разговор продолжался. Лара попробовала суп и сказала: «Ой, какой прозрачный бульон, это же сложно сделать». Я улыбнулась и ответила, что ничего сложного, просто долго варить на маленьком огне.
Костя взял ложку. Попробовал.
Нахмурился.
Я увидела это краем глаза — как он опустил ложку, как поджал губу. Я знала этот жест. Я его хорошо знала.
— Что-то не так? — спросила я тихо.
— Пресно, — сказал он, не глядя на меня.
— Посолить можно, солонка...
— Я знаю, где солонка, — перебил он.
Взял солонку. Посолил. Снова попробовал. Снова нахмурился.
— Всё равно какая-то... — Он покривился. — Водянистая.
За столом чуть примолкли. Сергей стал рассматривать вилку. Лара сделала вид, что поправляет салфетку.
— Это куриный бульон, — сказала я ровно. — Он и должен быть...
— Маша, — сказал Костя, и в его голосе появилась та особая интонация, которую я особенно не любила — снисходительная, как у человека, которого вынуждают объяснять очевидное, — я понимаю, что ты старалась. Но это просто не вкусно.
Дмитрий чуть кашлянул.
— Мне нравится, — сказала Лара, и это прозвучало слишком громко, слишком поспешно.
Костя посмотрел на неё, потом на меня.
— Ну и прекрасно, — сказал он и отложил ложку.
Я взяла свою тарелку, поднесла ложку ко рту. Суп был нормальным. Хорошим даже — я умею варить бульон, я варю его двадцать лет. Я знала, что он нормальный.
— Пирог ещё будет, — сказала я, ни к кому особо не обращаясь. — С капустой.
— С капустой, — повторил Костя. — Это ты тоже сегодня делала?
— Да.
— Ну посмотрим.
---
Пирог я принесла через полчаса — он успел остыть до нужной температуры, корочка была ровная, румяная, я нарезала его на кухне и уложила на блюдо. Несла осторожно, держа блюдо двумя руками.
Поставила на стол.
Лара сразу потянулась за кусочком — «ой, красивый какой» — и Сергей тоже. Дмитрий взял, откусил, сказал что-то своей подруге вполголоса. Та наконец оторвалась от телефона, тоже взяла.
Костя сидел, не двигаясь. Смотрел на пирог.
— Попробуй, — сказала я.
Он взял кусок. Медленно. Откусил.
Жевал молча. Лицо у него было такое, как будто он решает задачу.
— Тесто сырое, — сказал он наконец.
— Костя, оно не сырое...
— Маша, я чувствую. Внутри сырое. — Он положил кусок на тарелку. — Вот тебе честное мнение.
— Тесто пропеклось, я проверяла...
— Ну конечно, ты проверяла, — он усмехнулся. — Ты всегда всё проверяешь, а потом всё равно выходит вот это.
В столовой стало тихо. Лара ела пирог и смотрела в свою тарелку. Сергей подлил себе вина и тоже нашёл что-то интересное в поверхности стола.
У меня горели уши.
Я очень спокойно сказала:
— Тесто нормальное, Костя.
— Нормальное, — повторил он, с такой интонацией, будто это слово само по себе было приговором. — Нормальное. Маша, ты вообще умеешь готовить? За восемь лет я так и не понял.
— Костя, — сказал Сергей тихо.
— Что — Костя? — Костя посмотрел на него. — Я правду говорю. Человек целый день стоял у плиты — и что? Бульон водянистый, тесто сырое...
— Тесто не сырое, — сказала я.
— Жуй сама свою бурду! — сказал он.
И швырнул тарелку.
---
Тарелка была с куском пирога. Она полетела не прямо в меня — скорее в сторону, в воздух, но я успела отшатнуться, и она ударилась о край буфета и упала на пол. Не разбилась — только кусок пирога размазался по паркету.
Стало совсем тихо.
Лара смотрела на тарелку на полу. Дмитрий — на Костю. Подруга Дмитрия убрала телефон.
Костя сидел с покрасневшим лицом и тяжело дышал.
Я смотрела на тарелку. Потом подняла взгляд на Костю.
— Хорошо, — сказала я.
Встала. Взяла со спинки своего стула кардиган и вышла из столовой.
---
В спальне я достала из шкафа сумку — большую, дорожную. Открыла. Начала собирать.
Было слышно, как в столовой что-то говорит Лара — негромко, не разобрать слов. Потом голос Кости, тоже негромко. Потом опять тишина.
Я складывала вещи методично: два свитера, джинсы, пижама. Косметичка из ванной — зубная щётка, крем, лекарства. Зарядка от телефона. Документы из ящика тумбочки.
Я не торопилась. И не плакала — это я заметила как-то отдельно, с некоторым удивлением. Просто складывала вещи.
Дверь в спальню открылась. Вошёл Костя.
— Маша, — сказал он. — Что ты делаешь.
— Собираюсь.
— Куда — собираешься?
— Ухожу.
— Маша, — он вошёл глубже в комнату, — там гости. Это... ты не можешь просто так уйти.
— Уже могу. — Я застегнула косметичку и положила в сумку.
— Маша, я погорячился, ну...
— Костя, ты швырнул в меня тарелкой, — сказала я, не поворачиваясь. — При людях. Это не «погорячился».
— Она же не попала...
Я обернулась.
Он стоял у двери — с таким видом, как будто сам немного не понимал, как сюда попал. Не злой уже, не красный. Просто растерянный.
— Не попала, — повторила я. — Хорошо. Значит, тебе повезло.
Я закрыла сумку. Подняла её.
— Маша, ты же взрослый человек. Там люди сидят...
— Вот именно — люди сидят. Они всё видели. — Я посмотрела на него. — Скажи им, что я уехала. Придумай что-нибудь, ты умеешь.
Я вышла в коридор, надела сапоги, сняла куртку с вешалки.
Из столовой было слышно, как кто-то переставил стакан. Негромкий разговор ни о чём — Лара старалась заполнить пустоту.
Я открыла входную дверь.
— Маша, — сказал Костя из коридора. — Ты серьёзно?
— Серьёзно, — сказал я.
Он вышел следом в коридор. Встал, загораживая дверь — не специально, просто он большой, и коридор у нас узкий.
— Маша, послушай. Я погорячился. Ладно? Я признаю. Но уходить вот так, при людях — это тоже не...
— Костя, — сказала я. — Отойди от двери.
— Я просто говорю...
— Я слышу, что ты говоришь. Ты говоришь, что я виновата за то, что ухожу. После того, как ты кинул в меня посудой. — Я смотрела на него. — Это твоя позиция?
Он молчал.
— Отойди от двери, — повторила я.
Он отошёл.
Я открыла входную дверь.
— Маша, — сказал он ещё раз. Тихо уже, без напора.
Я не обернулась.
— Серьёзно, — сказала я и вышла.
---
Я позвонила Наде с лестничной площадки — пока ждала лифта, пока ехала вниз.
Надя — моя двоюродная сестра, она живёт одна в двушке на Садовой, мы с ней всегда были близкие. Она сняла трубку после второго звонка.
— Надь, ты дома?
— Дома. Ты чего? Голос странный.
— Можно я приеду?
Пауза — короткая.
— Конечно. Что случилось?
— Расскажу когда приеду. Я минут сорок.
— Окей. Я чайник поставлю.
Я вышла из подъезда. Дождь всё ещё шёл — мелкий, октябрьский. Я стояла под козырьком и вызывала такси, и думала, что куртку взяла, а шапку забыла. Ладно. Не смертельно.
Телефон завибрировал — сообщение от Кости: «Маша, возвращайся, хватит театра».
Я убрала телефон в карман.
---
У Нади было тепло. Она открыла дверь сразу, как будто стояла в прихожей и ждала. На ней был большой свитер и домашние штаны с котами.
— Заходи, — сказала она и сразу обняла меня прямо в куртке. — Ты мокрая. Что случилось?
— Дай разуюсь.
Я разулась, повесила куртку, прошла на кухню. На столе уже стояли чашки, Надя успела порезать какой-то кекс.
— Рассказывай.
Я рассказала. Без лишних подробностей — коротко: гости, суп, пирог, тарелка.
Надя слушала. Когда я закончила, долго молчала.
— Он кинул в тебя тарелкой, — сказала она.
— Да.
— При людях.
— Да.
— Маша. — Она смотрела на меня. — Это было в первый раз?
Я взяла чашку. Погрела руки.
— Кинул — первый. Но... — Я подумала. — Кричать кричал. Разные слова говорил. Но чтобы вот так, руками — первый.
— И ты думаешь, что последний?
Я не ответила.
Надя налила мне чай и пересела поближе.
— Оставайся, — сказала она. — Я постелю в маленькой комнате.
— Не хочу тебя стеснять.
— Маша, заткнись, — сказала она спокойно. — Ты мне не стесняешь. Оставайся сколько надо.
Я кивнула.
Телефон снова завибрировал. Я посмотрела — Костя. Не взяла.
— Пьёт? — спросила Надя.
— Сегодня пил. Но и без этого... бывает.
— Бывало раньше?
Я подумала честно.
— Раньше он умел останавливаться. — Я покрутила чашку в руках. — Знаешь, как бывает — человек доходит до какой-то черты и тормозит. Раньше он тормозил. А сегодня не затормозил.
— Значит, черта сдвинулась.
— Значит, сдвинулась.
Мы помолчали.
— Ложись спать, — сказала Надя. — Завтра думать. Сегодня уже не надо.
Я встала помыть чашку.
— Надь, — сказала я у раковины. — Ты никогда не скажешь «ты сама виновата»?
Она подняла взгляд.
— За что ты виновата?
— Ну. За то, что пирог не такой. Или что не промолчала. Или что ушла, гостей обидела.
Надя смотрела на меня некоторое время.
— Нет, — сказала она наконец. — Не скажу. Потому что это неправда.
— А если я всё-таки пересолила суп?
— Маша. — В её голосе была мягкость и одновременно твёрдость. — Даже если ты пересолила суп. Даже если пирог был сырой. Даже если борщ был фиолетовым и пах чем-то неопознанным. Это не повод бросать в тебя тарелку. Понимаешь? Это вообще никогда не повод.
Я вытерла чашку.
— Понимаю, — сказала я. — Просто иногда он так говорит, что я начинаю не понимать.
— Это я знаю, — сказала Надя. — Это специально так устроено.
— Думаешь, специально?
— Не обязательно осознанно. Но работает именно так.
Я поставила чашку на полку.
— Иди спать, — сказала Надя. — Завтра будет понятнее.
---
Костя написал ещё четыре раза, пока я лежала в темноте в Надиной маленькой комнате. «Маша, перестань». «Это смешно». «Гости ушли, можно разговаривать». «Ты поставила меня в идиотское положение».
Последнее я перечитала дважды.
Я поставила его в идиотское положение.
Я закрыла телефон и положила рядом с подушкой.
За стеной у Нади что-то тихо бормотал телевизор. За окном шумел дождь.
Я подумала о том, что утром надо будет позвонить на работу — предупредить, что могу задержаться, если что. Потом подумала о том, что в холодильнике дома осталась вся еда, весь этот суп и пирог. Потом подумала: пусть ест.
Потом — неожиданно для себя — засмеялась. Тихо, в подушку.
Жуй сама свою бурду.
Восемь лет я варила ему борщи и бульоны, пекла пироги и запекала курицу, и по воскресеньям делала блины, потому что он любил блины. Восемь лет. И вот, значит, бурда.
Я перевернулась на спину и смотрела в потолок.
Не плакала. Это было странно — и одновременно правильно.
---
Утром Надя сварила кашу — гречневую, с маслом. Мы сидели на кухне, и в окно светило осеннее солнце, первое за несколько дней: дождь наконец кончился.
— Ела? — спросила Надя.
— Ела. Вкусно.
— Ещё?
— Нет, спасибо.
Надя убрала кастрюлю. Налила кофе. Мы обе молчали — хорошим молчанием, без напряжения.
— Что будешь делать? — спросила она наконец.
— Не знаю пока. — Я держала чашку обеими руками. — Мне нужно понять, что я хочу. Не что правильно. Что я хочу.
— Это мудро.
— Или трусливо.
— Нет, — сказала Надя. — Именно мудро. Торопиться некуда.
В половину десятого мне написала Лара — жена Сергея.
«Маша, я думала о тебе всё утро. Я хочу, чтобы ты знала — то, что произошло вчера, это было неправильно. Я очень сожалею, что была там и не сказала ничего. Надеюсь, с тобой всё хорошо».
Я перечитала. Написала ответ: «Спасибо, Лара. Со мной всё хорошо».
Это была правда.
---
В половину двенадцатого позвонила Нина Павловна.
Нина Павловна — мать Кости. Она живёт в соседнем районе, в пятнадцати минутах езды на автобусе, и за восемь лет я, кажется, неплохо её изучила. Она была женщиной сложной: умела быть очень добросердечной и очень тяжёлой — иногда в одном разговоре. Костю она любила так, как любят единственных сыновей, — тотально, с некоторой слепотой к его недостаткам.
Я смотрела на экран. Думала, брать или нет.
Взяла.
— Маша, — сказала Нина Павловна. — Это я.
— Я вижу, Нина Павловна.
— Ты... ты как?
— Нормально.
Пауза.
— Маша, мне Костя вчера позвонил. Он рассказал.
— Что именно он рассказал? — спросила я ровно.
— Ну... что был скандал. Что ты ушла.
— Да, я ушла.
— Маша... — Нина Павловна говорила осторожно, нащупывала слова. — Ты же понимаешь, что мужчины иногда... Ну, выпил лишнего, сорвался...
— Он кинул в меня тарелкой, — сказала я. — При гостях.
Тишина.
— Я знаю, — сказала Нина Павловна. Совсем другим голосом — тихим. — Он сказал.
— Хорошо, что сказал.
— Маша, он неправ. Я ему сразу сказала — ты неправ. — Она говорила быстро теперь. — Я всю ночь с ним разговаривала. Он сам не свой сидит.
— Жалею, — сказала я нейтрально.
— Маша... Можно я к тебе приеду? Мне надо с тобой поговорить.
Я посмотрела на Надю — та сидела напротив с кофе и деликатно изучала свою чашку.
— Хорошо, — сказала я. — Приезжайте.
---
Нина Павловна приехала через сорок минут.
Надя ушла в свою комнату, чтобы не мешать. Я открыла дверь.
Нина Павловна выглядела плохо — она всегда следила за собой, всегда была аккуратна, но сегодня была без помады, в мятом пальто, и глаза у неё были красные.
— Маша, — сказала она с порога.
— Заходите.
Она зашла. Я взяла её пальто, повесила. Мы прошли на кухню.
— Чай? — спросила я.
— Пожалуйста.
Я поставила чайник. Поставила чашки. Мы сели.
Нина Павловна сложила руки на столе и смотрела на них.
— Маша, — начала она, — я не знаю, как тебе это говорить. Я всю ночь думала, что скажу. И всё равно не знаю.
— Говорите как есть, — сказала я.
— Он не должен был так. — Она подняла взгляд. — Это... Это я не оправдываю. Слышишь? Я не оправдываю. Я ему сказала прямо: Костя, ты поступил как... — Она не договорила, но по лицу было видно, какое слово было в этом многоточии.
— Понятно.
— Я его растила одна. Ты знаешь это. После того, как его отец ушёл, я одна. И я, наверное, что-то... — Она запнулась. Голос у неё дрогнул. — Наверное, я что-то сделала не так. Если он умеет так поступать с женщиной. С тобой. Ты хорошая жена, Маша. Восемь лет я это вижу.
Я молчала.
— Он плакал, — сказала Нина Павловна. Тихо. — Ночью, когда мы разговаривали. Я не видела его плачущим с тех пор, как ему было двенадцать лет.
— Нина Павловна...
— Я не прошу тебя простить его прямо сейчас. Я понимаю, что нельзя — вот так, за один день. — Она смотрела на меня — прямо, без обиняков. — Я прошу тебя об одном. Дай ему возможность исправить. Поговори с ним. Не сегодня — когда будешь готова. Просто поговори.
— А если я не буду готова? — спросила я.
Она не отвела взгляд.
— Тогда... тогда это твоё право, — сказала она. И в голосе у неё не было манипуляции — только что-то похожее на усталую честность. — Я не могу тебя заставить. И не хочу. Но я прошу.
Чайник щёлкнул.
Я встала, налила кипяток, поставила чашки. Мы обе молчали — она смотрела в окно, я — на поверхность стола.
— Нина Павловна, — сказала я наконец. — Я слышу вас. Правда слышу.
— Но?
— Но я должна сама понять, чего хочу. Я вчера весь день готовила. Я старалась. — Я говорила медленно, выбирая слова. — И то, что он сделал — это не просто про тарелку. Это про то, как он меня видит. Понимаете?
Она кивнула.
— Понимаю.
— Мне надо время. Я не говорю нет. Я говорю — дайте мне время.
Нина Павловна взяла чашку. Отпила. Долго молчала.
— Ты умная женщина, Маша, — сказала она наконец. Без иронии — серьёзно. — Умнее его. Я всегда это знала.
— Это не сильно помогает, — сказала я.
— Нет, — согласилась она. — Не помогает.
Мы ещё посидели. Потом она встала, я помогла ей с пальто. В прихожей она остановилась.
— Маша. Он придёт. Он сам хочет прийти, просто я сказала ему — сначала я. Ты можешь его не принять. Имеешь право. Но если примешь — выслушай.
— Посмотрим, — сказала я.
Она кивнула. Открыла дверь.
— И ещё, — сказала она, уже с порога. — Бульон у тебя всегда был хороший. Я пробовала сто раз. Он не понимает, что говорит.
Я не нашлась, что ответить.
Дверь закрылась.
---
Надя вышла из комнаты через пять минут.
— Слышала всё? — спросила я.
— Примерно половину, — честно призналась она. — Но стены тонкие. Как ты?
— Нормально. Она меня не давила. Это было... неожиданно.
— Она хорошая?
— Она сложная. Но сегодня — да. Хорошая.
Надя подошла к холодильнику, открыла.
— Обед делать? У меня там яйца есть, могу яичницу.
— Давай.
Мы сделали яичницу с помидорами, сели есть. За окном было уже совсем по-дневному — солнечно, с золотыми октябрьскими деревьями, которые было видно через стекло.
— Что будешь делать? — спросила Надя снова, но иначе, чем утром. Не как вопрос о плане — как вопрос обо мне.
— Думать, — сказала я. — Не торопясь.
— Это правильно.
— Знаешь, что я поняла ночью? — сказала я. — Я лежала и думала, что, наверное, должна плакать. Или бояться. Или злиться так, что темно перед глазами. А я ничего из этого не чувствовала. Просто — тихо.
— И что это значит?
Я подумала.
— Не знаю. Может быть, что я слишком устала злиться. А может — что я давно внутри уже знала, к чему всё идёт. Просто не давала себе знать это по-настоящему.
Надя кивнула. Ела яичницу и молчала — хорошо молчала.
— Он напишет сегодня, — сказала я.
— Напишет.
— И что-то скажет про то, что я его не понимаю.
— Наверное.
— Или что я слишком обидчивая.
— Маша, — сказала Надя, — что бы он ни написал, ты можешь не отвечать. Это тоже выбор.
Я посмотрела на неё.
— Да, — сказала я. — Это тоже выбор.
---
В два часа он всё-таки приехал.
Надя открыла дверь — она была в прихожей, когда прозвенел звонок — и оглянулась на меня.
— Костя, — сказала она ровно.
— Надя. — Пауза. — Маша дома?
— Дома. — Надя не двигалась.
— Можно я...
— Маша? — крикнула Надя, не оборачиваясь к двери.
Я вышла из кухни.
Костя стоял на пороге — без звонка, без предупреждения, как он всегда делал, когда решал, что так правильнее. Он был в том же пальто, что вчера. Небритый. Выглядел плохо — и мне одновременно было его жаль и совсем не жаль.
— Маша, — сказал он.
— Костя, я просила не сегодня.
— Я знаю. — Он держал руки в карманах. — Я недолго. Мне надо сказать одну вещь.
Надя посмотрела на меня. Я кивнула.
— Я на кухне, — сказала Надя и ушла, прикрыв дверь.
Мы стояли в прихожей. Тесно — вешалка с куртками, полка с обувью, зеркало. Я смотрела на него.
— Говори, — сказала я.
— Маша. — Он помолчал. — Я не знаю, как объяснить. Я вчера выпил, и мне казалось, что... — Он остановился. Начал снова. — Нет. Это звучит как оправдание.
— Звучит.
— Я не хочу оправдываться. Я хочу сказать, что то, что я сделал — это было... — Он смотрел на меня. — Это было плохо. Мне стыдно.
Я молчала.
— Я не скажу, что больше никогда. — Голос у него был тихий, без обычного напора. — Потому что не знаю. Я не знаю, откуда это во мне берётся. Но я хочу знать. Я хочу разобраться.
— Это хорошо, — сказала я ровно.
— Я не прошу вернуться прямо сейчас. — Он смотрел на меня. — Просто... не закрывай дверь. Совсем.
Я думала о Нине Павловне, которая сидела утром с красными глазами и говорила, что он плакал ночью. Думала о восьми годах — о хорошем и плохом в них вместе. Думала о тарелке, которая ударилась о буфет.
— Костя, — сказала я. — Я слышу тебя. Правда. Но мне нужно время. Не потому что я хочу тебя наказать. А потому что мне нужно понять, что я сама чувствую. Ты понимаешь разницу?
Он помолчал.
— Понимаю, — сказал он наконец.
— Хорошо.
Он кивнул. Потоптался. Обернулся к двери.
— Маша, — сказал он, уже взявшись за ручку. — Суп был нормальным. Я это знал. Просто...
— Костя.
— Да.
— Уходи.
Он вышел.
Я стояла в прихожей ещё немного. Потом вернулась на кухню.
Надя сидела с кофе и смотрела в окно. Когда я вошла, повернулась.
— Как?
— Нормально, — сказала я.
— Что он сказал?
— Что ему стыдно. Что хочет разобраться в себе. Что не закрывай дверь.
— И?
— И ушёл.
Надя кивнула.
— Ты ему веришь?
Я подумала честно.
— Не знаю, — сказала я. — Он говорил без обычного своего. Без напора. Но одного раза мало, чтобы верить.
— Это разумно.
— Или трусливо.
— Маша, хватит называть разумное трусостью.
Я улыбнулась.
---
Костя написал в три часа дня.
«Маша. Мама сказала, что была у тебя. Я хочу поговорить. Не по телефону. Могу приехать».
Я прочитала. Отложила телефон. Налила себе чай.
Посмотрела в окно на золотые деревья.
Потом взяла телефон снова.
Написала: «Не сегодня. Мне нужно ещё время».
Он ответил быстро: «Сколько?»
Я смотрела на этот вопрос долго. На эти четыре буквы, в которых было столько нетерпения — привычного, его.
Написала: «Не знаю. Я скажу».
Убрала телефон.
Взяла чай. Подошла к окну.
Октябрь за стеклом был тихий и жёлтый. Листья на асфальте. Мальчик лет семи бежал с портфелем и что-то кричал другому мальчику. Женщина вела собаку на поводке — рыжую, лохматую, которая то и дело останавливалась и нюхала бордюр.
Обычный день.
Я стояла у окна и пила чай, и думала о том, что восемь лет — это много. Что в них было не только вчерашнее. Что в них было всякое.
Но тарелка летит — это я тоже буду помнить.
Вопрос был не в том, простить или нет. Вопрос был в том, что я хочу. Не что принято. Не что скажут. Что хочу я — Маша, тридцать шесть лет, которая умеет варить бульон и печь пироги, и которая вчера не заплакала, когда, наверное, должна была.
Я поставила пустую чашку на подоконник.
Надя выглянула из комнаты:
— Как ты?
— Думаю, — сказала я.
— Хорошо думаешь или плохо?
Я обернулась.
— Честно, — сказала я.
Она кивнула.
— Это лучшее, что можно делать.
За окном мальчик с портфелем добежал до другого мальчика и они пошли вместе, что-то обсуждая. Рыжая собака наконец пошла дальше. Листья лежали на асфальте ровным жёлтым слоем.
Я смотрела на это всё и думала, что у меня впереди столько всего. Что сорок лет жизни позади и, даст бог, столько же впереди — и что их можно прожить по-разному.
Я пока ещё не знала, как именно.
Но впервые за долгое время мне не было страшно не знать.