Зимняя дорога вилась сквозь тайгу, как застывшая змея. Её строили они же — кандальные, чьи кости теперь лежали в её насыпи. Конвойный десятник, Михеич, говорил, что дорога «помнит» каждого, кто по ней прошёл. И она помнила. Она дышала холодом, скрипела под ногами, и иногда, в полной тишине, Николай слышал, как под ногами стонет земля.
Нас было семеро. Восьмой, Пантелей, умер утром. Его не застрелили и не засекли — он просто лёг на обочину, уставившись пустыми глазами в небо, и сказал: «Дальше не пойду. Дорога кончилась». Его прикопали тут же, в мёрзлой земле, даже не сняв кандалов. Лязг цепей стал нашим похоронным маршем.
Сзади, в ста верстах, полыхал посёлок Смоляной. Мы сами его и построили прошлой зимой. Строили из лиственницы, мёрзлой, как железо. Теперь он горел. Пламя было таким ярким, что даже днём оно отбрасывало на снег кровавые отсветы. За нами гнались. Не люди — война. Белые или красные — уже не имело значения. Они хотели не спасти, а перебить друг друга, а мы были просто живой преградой.
— Слышите? — прохрипел Косой, бывший охотник с простреленной челюстью. Он всегда слышал первым.
Мы остановились. Вместо ветра — тишина. Мёртвая, ватная тишина, которая бывает только перед лютым морозом или перед тем, как что-то большое выйдет из леса. А потом мы услышали не лай. Это было пение. Волки шли по нашему следу. Их было много, но дело было не в количестве. Они не нападали на конвой, не трогали лошадей с провиантом. Они ждали. Ждали, когда мы отстанем.
Конвойные, двое молодых парней с винтовками, нервно переглянулись. Им было страшно. Но страх приказа был сильнее страха смерти.
— Шагайте, падлы! — заорал Михеич, взводя курок.
И мы пошли. Дорога начала петлять между сопками. Здесь она была особенно коварна — насыпь проседала, и приходилось цепляться ногами, чтобы не упасть. Мы строили этот участок летом, в болоте. Тогда я таскал на себе Степана, у которого была сломана нога. Степан улыбнулся мне сейчас, блеснув жёлтыми зубами. Мы были вместе три года. Три года — это больше, чем вся жизнь многих вольных людей.
Внезапно из-за поворота вылетела тройка всадников. Не конвой, не наши. Гражданские. Поселенцы. Бабы с красными от мороза лицами, тащившие на санях узлы. Они замерли, увидев нас. А мы замерли, увидев их.
— Бегите! — крикнул я. — Назад!
Но было поздно. Волки не выли. Они пришли бесшумно, как серые тени, и смешались с лошадьми. Началась бойня. Не охота — расправа. Кони ржали, женщины визжали, а кандальные, скованные по двое, не могли даже разбежаться. Я видел, как Степан встал на пути у вожака — старого, с седой мордой зверя. Степан не стал кричать. Он просто схватил волка за горло голыми руками, и они покатились по снегу.
Конвойные стреляли в воздух, но их пули уходили в небо. Смерть не пугала волков. Она кормила их.
Я подхватил брошенный кем-то топор, разрубил звено, сковывающее меня со Степаном. Но Степан уже не дышал. Он смотрел на меня, и в его глазах не было боли. Был только снег.
— Беги! — крикнул мне Косой, перехватывая мою цепь. — Нашёл! Я нашёл тропу!
Мы отбивались всем, чем могли — ломами, камнями. Волки отхлынули, когда одна из баб, поселенка, достала из-за пазухи икону и, рыдая, пошла на них. Звери попятились. Не от иконы — от человеческого безумия. От отчаяния, которое горело ярче костра.
Поселок, где жили эти люди, стоял в трёх верстах. Мы пошли туда. Кандальные и один живой конвойный, Михеич, который плакал, как ребенок, потому что потерял своих мальчишек. Мы пошли не как пленные — мы пошли как живые трупы, несущие на себе цепи.
В поселке нас не приняли. Нас боялись. Нас проклинали. Но когда мы начали рыть окопы на подступах, когда мы, звеня кандалами, встали плечом к плечу с мужиками, чтобы отразить набег, — страх сменился чем-то другим. Люди принесли нам хлеб. Баба с иконой перекрестила меня и сказала: «Ты не зверь. Ты человек. Снимите с них железо!»
Но железо сняли не все. Косой отказался. Он сказал, что без цепей он невесомый, а так — хотя бы держится за землю.
Ночью я вышел к дороге. Она тянулась в вечность, злая и красивая. Я сел на обочину, где утром умер Пантелей, и положил ладонь на мёрзлый грунт. Под пальцами мне почудился ритм. Тук-тук. Тук-тук. Это билось сердце дороги. Тысячи сердец, вмурованных в неё. Степан, Пантелей, все те, кто строил, умирал и шёл.
Волки выли за сопкой, но теперь они выли тоскливо, как по своему. А где-то далеко, за горизонтом, горел новый поселок, который мы построим. Если дойдём.
Я встал. Кандалы звякнули, но это был уже не звон раба. Это был звон колокола. По этапу, по дороге, по судьбе — мы шли дальше.
И дорога помнила нас.
Ночь в посёлке выдалась тревожной. Мы закопали Степана и остальных у старой часовни, которую сами же и достроили прошлым летом — тогда нас гнали сюда на подённые работы. Земля промёрзла на аршин, и мы долбили её ломами, пока уши не закладывало от звона. Михеич, оставшийся без конвоя, теперь ходил за мной тенью. Он потерял власть, а вместе с ней — смысл. Я дал ему топор, и он молча принял его, как покаяние.
— Утром уходим, — сказал староста посёлка, сухой старик с глазами навыкате. — Дорога дальше, за перевал. Там наш зимовник.
— А мы? — спросил я.
— Вы — с нами. Цепи сниму в кузнице, коли сила есть. Но пойми: кто за перевал уйдёт, тот уже не воротится. Там земля не наша. Там даже звери другие.
Косой усмехнулся своей кривой улыбкой:
— Звери везде одинаковые. Только люди — разные.
В кузнице я почувствовал запах металла, смешанный с потом и страхом. Кузнец, однорукий здоровяк Фома, долго смотрел на мои кандалы.
— Эти не снимутся, — сказал он, трогая клеймо. — Тут не просто железо. Тут заклёпка с секретом. Тот, кто делал, знал: такую только с ногой можно срезать.
— Режь, — сказал я.
Он резал, и я не кричал. Кровь текла по голени, горячая и липкая, и я смотрел на неё, как на чужую. Рядом Косой уговаривал Фому снять его цепи — те поддались. Но когда Косой встал и сделал шаг, он вдруг упал. Встал, шагнул — снова упал. Ноги не слушались. Он привык к тяжести, она стала его скелетом.
— Оставь, — прошептал Косой. — Я с ними. Так вернее.
Я надел свои цепи обратно. Они были моей кожей.
Утром нас собралось тридцать человек — ссыльных, поселенцев, несколько баб с детьми. И Михеич. Он всё ещё держал топор и смотрел в лес, как пёс, учуявший зверя. Мы двинулись к перевалу. Дорога здесь была хуже некуда — мы её не строили. Её выдавила сама земля, растрескавшаяся от мороза, усеянная валунами. Каждый шаг отдавался в висках. Сзади плёлся обоз — две клячи с мукой и иконой.
Волки не шли за нами. Они бежали впереди. Мы видели их тени среди сосен — они выбирали место. Они знали перевал лучше любого охотника.
На вторые сутки началась пурга. Ветер валил с ног, снег резал лицо, и мы потеряли троих — они просто исчезли за белой стеной. Косой, шедший впереди, нашёл их через час. Они стояли на коленях, вмёрзшие в лёд, и их лица были обращены туда, откуда мы пришли. Кто-то сказал, что это Мороз-воевода забирает тех, кто не достоин.
— Чушь! — рявкнул я, но голос дрогнул.
К вечеру мы вышли на гребень. Внизу, в долине, горел огонь — много огней. Посёлок. Живой. Там дымили трубы, лаяли собаки, и даже отсюда, сквозь метель, было слышно, как стучат топоры. Люди строили. Строили там, где, по словам старосты, «земля не наша».
— Чьи? — спросил я у Косого.
— А какая разница? — ответил он. — Они нас не ждут. Им плевать, красные мы или конвойные. Они просто хотят жить.
Спуск был адом. Мы скользили по льду, цепляясь друг за друга, и я чувствовал, как цепи врезаются в запястья до крови. Михеич упал, разбил колено, но встал и шёл дальше, хромая. Впервые за все годы я увидел в нём человека — не надзирателя, а мужика, который просто боится, что не успеет.
Волки поджидали внизу. Они стояли стеной поперёк тропы. Вожак, седой и огромный, смотрел прямо на меня. В его глазах была не злоба. Было понимание. Мы были чужаками на его земле, но мы были живыми. И он решал — пустить или разорвать.
Вперёд вышла баба с иконой. Та самая, из посёлка. Она не боялась волков — она боялась Бога. Она опустилась на колени в снег, положила икону перед собой и запела. Голос её был тонким и дрожащим, как струна. Волки замерли. Вожак сделал шаг вперёд, понюхал икону, чихнул и медленно развернулся. Стая скрылась в лесу, как дым.
— Почему? — спросил я у бабы.
— Они не верят в иконы, — ответила она. — Они поверили в голос.
Посёлок внизу встретил нас настороженно. Мужики с вилами, бабы с камнями. Но когда увидели Михеича с топором, а за ним — нас, кандальных, звоном похожих на стаю, — они опустили руки. Староста, похожий на старого филина, вышел вперёд.
— Кто такие?
— Проходимцы, — сказал я. — Строили дорогу. Теперь идём по ней.
— А дальше?
— Дальше только небо, — ответил Косой, и впервые его улыбка была спокойной.
Нас пустили в баню. Мы парились, смывая кровь, грязь и память. Михеич заплакал в парилке — громко, по-детски, уткнувшись в моё плечо. Я обнял его, и кандалы звякнули тихо-тихо, как колокольчики на шее пасхального телёнка.
Утром я вышел к краю посёлка. Дорога уходила дальше, за горы, в туман. И я знал: там тоже будут волки, и мороз, и погони. Но теперь у меня была не цепь — у меня было имя. И люди, которые шли рядом.
Я повернулся к Косому и сказал:
— Идём.
— Идём, — ответил он, качнув кандалами.
И мы пошли. В звоне, в боли, в надежде — по дороге, которая не кончается. Потому что она — наша.
Продолжение следует ...