Возлюбленные о Господе братья и сестры, все вы, кто переступает церковный порог, и особенно вы, кто несет послушание в храме – у свечного ящика, в иконной лавке, за уборкой, – хочу поведать вам историю. Она вымышлена, но собрана, как из горьких осколков, из десятков настоящих исповедей, из моих собственных невыплаканных слез. Это рассказ о женщине, которая шла к Богу, но так и не дошла до Него. О душе, которая утонула не в грехе, а в нашей мнимой праведности. Послушайте же и проверьте: не о вас ли он?
Осень в тот год стояла промозглая, с серой изморосью и рваными тучами. Храм наш, казалось, врос в землю от тяжести. Я служил тогда на одном из окраинных приходов. В тот день, после ранней Литургии, я задержался у аналоя, перебирал записки. В храме было пусто, только привычные тени старушек колыхались у подсвечников, словно сухие стебли.
Именно тогда в притвор, запнувшись о высокий порог, вошла она. Назовем ее Елена. Женщина лет тридцати пяти, в простых джинсах и намокшей куртке, на голове – косынка, повязанная неумело, явно второпях, почти сползшая на плечи. Лицо ее было белым, как больничная простыня, а в глазах стояла такая черная, беспросветная мука, будто она заглянула в бездну и принесла эту бездну сюда. В руке она сжимала тонкую восковую свечу. Она пришла не поглазеть и не из любопытства – она пришла кричать к Богу. Дома у нее только что случилось непоправимое: муж, с которым прожито десять лет, оставил с двумя малыми детьми, оставил жестоко и лживо, забрав последние деньги. А утром слегла с инфарктом ее мать – единственная опора. Земля ушла у Елены из-под ног, и душа, полуживая, инстинктивно бросилась искать спасения. Она не знала тропарей, не разбиралась в уставе, не умела правильно класть поклоны и не ведала, что брюки для храма – одежда неблагочестивая. Она знала одно: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Мф. 11: 28). Эти слова она слышала в детстве от бабушки и теперь цеплялась за них, как за последнюю нить над пропастью.
Елена сделала шаг вперед, судорожно вздохнула, ища глазами, куда поставить свечу. В храме пахло ладаном и воском, где-то вверху, в куполе, бился и трепетал сквозняк. Она шагнула к центральному аналою, не зная, что там лежит праздничная икона, просто потянулась сердцем к тому, что видит.
– Женщина! – резкий, как удар хлыста, окрик прорезал тишину. Это была одна из тех благочестивых прихожанок, что проводят в храме больше времени, чем иные прихожане, и считают себя строгими стражами порядка. Назовем ее Антонина. Высокая, сухая, с поджатыми алыми губами, она надвигалась на Елену, словно крейсер. – Ты куда? Ты бы еще в купальнике зашла! В юбке надо, а не в штанах, прости Господи! Ишь, моду взяли – в портках в церковь шастать!
Елена вздрогнула, будто ее ударили по щеке. Она инстинктивно поправила косынку и залепетала, заикаясь:
– Простите… я не знала… У меня горе… Мужа… мама умирает… можно мне просто… свечку?
Подоспела вторая старушка, Вера Степановна, подслеповатая, но ревностная к порядку. Она подхватила, словно в литургическом дуэте:
– «Свечку»! Свечку надо ставить с молитвой, а не как на базаре! Здесь тебе не лавка! Вон, к Казанской иди, что ли. Да не левой рукой! Ты что, некрещеная? Платок повяжи как следует, не позорься! И не реви, в храме слезы лить не положено – здесь радость должна быть.
Не положено слез в храме? Господь мой, да где же им еще литься, как не у ног Того, Кто Сам плакал над умершим Лазарем? Но Елена не могла возразить. Она стояла, онемевшая, придавленная не горем – с ним она еще могла бороться, – а этой внезапной, острой, несправедливой враждой там, где ждала утешения. Свеча в ее дрожащей руке сломалась пополам, и восковая стружка посыпалась на вытертый ковер.
Антонина ахнула так, словно осквернили сам престол, выхватила у Елены из пальцев обломки и почти вытолкала женщину в притвор, причитая:
– Ишь, наследничала! Иди, иди отсюда, приведи себя в порядок сначала, тогда и приходи! Ходят тут всякие, только свечи переводят да грязь носят.
И никто, ни одна живая душа не остановила Елену, не сказала: «Сестра, останься, помолимся вместе». Я был в алтаре и не слышал ничего – поглощенный своим, «важным». Елена выскочила на паперть. Дождь сек лицо. Она упала на мокрые ступени и зарыдала в голос, но и тут к ней вышла запоздалая прохожая старушка:
– Чего разлеглась? Иди домой, нечего тут валяться, алкашам тут не место!
И она ушла. Ушла, шатаясь, раздавленная тем, что Бог, оказывается, жесток, требователен и равнодушен. Ведь если слуги Его таковы, то каков же Хозяин? Елена не знала богословия, но сердце ее сделало убийственный вывод: там, за высокими сводами, не ждут таких, как она, – грязных, поломанных, несчастных. И значит, нет ей прибежища нигде.
С этого дня жизнь Елены покатилась в черную пустоту. Не к Богу, а во тьму. Обида на Церковь стала злокачественной опухолью, разъевшей остатки веры. «Недостойна, – твердила она себе в бессонные ночи, – сказали же, не так одета, не так плачу, не так ставлю свечу. Там чистенькие нужны, а я – грязь под ногами». Через неделю умерла мать – и Елена не позвала священника. «Они меня прогнали». Похоронила без отпевания, с сухими, злыми глазами. Дети тихо угасали без ласки, муж не вернулся, и женщина стала искать забвения.
Сначала вино по вечерам, чтобы снять спазм в груди. Потом рюмка с утра, чтобы встать с постели. Потом – дешевая водка, случайные мужчины, грязная квартира и тщетные попытки заглушить тот самый образ – не образ Спасителя, а поджатые губы Антонины, брезгливо стряхивающей обломки ее свечи. Соседи стали сторониться. Дети, недокормленные и запуганные, попали в приют – и в этом она тоже винила храм. «Если бы меня тогда пригрели, если бы сказали хоть слово… Но нет – им нужны юбки и платки, а не души». Она повторяла это как молитву, но в обратную сторону. Она стала тем, кем никогда не должна была стать – потерянной, озлобленной, проклинающей Бога за жестокость Его прислужников.
Прошло семь лет. Меня перевели на другой приход. Однажды, глубоким декабрьским вечером, меня срочно вызвали причастить умирающую в коммуналку на окраине. «Женщина какая-то, пьяница, но просит священника», – буркнули в трубку. Я приехал. В пропахшей перегаром и лекарствами комнате на продавленном диване лежала иссохшая, желтая старуха, хотя ей едва перевалило за сорок. Это была Елена. Я не узнал ее, но она узнала во мне священника и вдруг, собрав последние силы, вцепилась в мою епитрахиль костлявыми пальцами.
– Ты… ты слушай, батюшка… – зашептала она, захлебываясь кашлем. – Я ведь пришла тогда… в церковь… я пришла к Богу, у меня дети голодные были, а они меня, как собаку, вышвырнули. Твои бабки, богомолки эти, фарисеи проклятые! Я ведь к Господу шла, слышишь? А они сказали: нечего тебе здесь делать. И я поверила им. Поверила, что я такая – грязная, ненужная… И вся моя жизнь – вот… с тех пор под откос… Скажи, батюшка, тебе за меня ответ держать или им? Кто душу мою из ада вынет?
Она захлебнулась рыданием, жутким, сухим, похожим на лай. Я стоял перед ней, онемевший, придавленный чудовищным грузом. Я исповедовал ее, но не слова утешения давал я ей – я сам стоял как на Страшном Суде. Она умерла той же ночью, у меня на руках, так и не успев до конца поверить, что Господь может простить и принять. Ибо всю свою сознательную веру она убила еще тогда, на пороге храма, а мы, пастыри и прихожане, стали соучастниками этого убийства.
Теперь я часто вспоминаю ту историю, перебирая в памяти лица наших усердных «сторожей порога». Поймите же, возлюбленные! Храм – это не крепость для осажденных чистотой, а врачебница для смертельно раненных душ. В Евангелии Господь ни разу не спросил человека, во что он одет, прежде чем исцелить. Он не проверял длину подола у Марии Магдалины, не требовал платка у самарянки, не делал замечания Закхею, что тот не по уставу слез с дерева. Он просто видел боль и врачевал ее любовью. А что сделали мы? Мы поставили у дверей церкви не ангелов с мечами милосердия, а старух с перечнем прещений. И горе нам, горе тому, через кого соблазн приходит.
Господь страшно предупреждает: «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской» (Мф. 18: 6). Малые сии – это не только дети, но и все простые, ищущие спасения люди, доверчивые и хрупкие. И когда мы, кичащиеся своим знанием устава, шикаем на них, одергиваем, выговариваем, – мы вешаем себе на шею тот самый жернов. Мы думаем, что стоим на страже святыни, но на самом деле мы становимся теми самыми книжниками и фарисеями, которым Господь сказал: «Горе вам, что затворяете Царство Небесное человекам, ибо сами не входите и хотящих войти не допускаете» (Мф. 23: 13).
Прислушайтесь к этим словам, дорогие мои трудницы, свечницы, блюстительницы порядка! Разве не затворяем мы Царство, когда видим впервые переступившего порог человека и первым делом не ласковую улыбку дарим ему, а делаем выговор за внешний вид? Мы точно фарисеи, «оцеживающие комара, а верблюда поглощающие» (Мф. 23: 24). Мы следим за числом поклонов, за тем, чтобы свечку ставили той, а не иной рукой, а самого человека, его надломленную жизнь, его крик о помощи – не слышим. Ибо любовь – вот главный закон. Без нее вся вера наша – медь звенящая и кимвал бряцающий. Можно отстоять сто бдений и стать убийцей души, если сердце твое холодно.
А спросите теперь: что сталось с той Антониной? Она до сих пор ходит в храм, ставит свечи, сплетничает на паперти и искренне считает себя великой праведницей. Она и не помнит той заплаканной женщины. А если и вспомнит, скажет: «Вот, падшая была, спилась, я же говорила». И в этом – весь ужас фарисейства: оно слепо к собственной вине. Но Елена продолжает стоять перед Престолом Божиим, и ее крик, ее безвинно пролитая слеза вопиет громче, чем все наши каноны. И не Антонина, а я, священник, тоже дам ответ: почему не слышал шума, почему не наставил вовремя своих помощниц, почему не вышел на паперть и не утер ее слезы? Потому что мы все повязаны одной кровью Христовой, и потеря одной души – это потеря для всего Тела Церкви.
Знайте же, возлюбленные: нет ничего страшнее, чем стать преградой между человеком и Богом. Если вы работаете в храме, помните: вы – не прокуроры, вы – сестры милосердия. Приходит к вам зареванная, растрепанная, в джинсах, с трясущимися руками – не смейте начинать с замечаний. Сначала обнимите сердцем. Спросите: «Что случилось, родная? Давай помолимся вместе». Дайте ей выплакаться, дайте воды, подведите тихонько к иконе, а платок и юбка приложатся потом, когда душа отогреется и сама поймет. Вера растет не от страха нарушить правило, а от ощущения, что тебя любят не за что-то, а вопреки всему.
Заканчивая это горькое поучение, прошу вас: сегодня вечером, перед сном, вспомните лица тех, кому вы, возможно, невольно нанесли рану резким словом или холодным взглядом в церковной ограде. Может быть, кто-то после этого больше никогда не переступил порог храма. Может быть, он, как Елена, лежит сейчас в тоске и погибает, а его Ангел Хранитель плачет у Престола Божия. Покайтесь, пока есть время. Позвоните, найдите, попросите прощения. А если не можете найти – замените слезы о содеянном делами любви к тем, кто придет завтра. Согрейте их, примите как Христа. Ибо Господь стучится в двери нашего храма в образе всякого скорбящего. И горе тем сторожа́м порога, которые не узнали своего Спасителя, променяв милость на «порядок».
Подать записку о здравии и об упокоении
ВКонтакте / YouTube / Телеграм / RuTube/ МАХ