Всем здравствуйте, мои хорошие! С вами ваша любимая Клавдия Петровна, которую вся наша Захаровка знает уже лет сорок, наверное, с самого моего приезда сюда по распределению. Я тут и доктор, и соседка, и просто бабушка с вечно вечно мокрыми от поливки грядками. И сегодня я вам расскажу такую историю, что вы, пока будете читать, точно три раза чайником согреете, потому что читать будете долго и с чувством. История эта случилась в прошлом году, ровно в ту пору, когда сенокос в самом разгаре, а от жары даже куры по улице ходят с открытыми клювами.
Начну я, пожалуй, издалека, чтобы вы прочувствовали всю атмосферу нашей деревенской жизни. Деревня наша Захаровка стоит на семи ветрах. С одной стороны у нас речка, правда, мелкая уже стала, только по щиколотку, а с другой лес, где и грибы, и ягоды, но самое главное это наши люди. Народ тут особенный, я вам скажу. Друг друга знают с пелёнок, все тайны как на ладони, и ни одна новость не успевает долететь до сельсовета, как уже обрастает такими подробностями, что у любого городского жителя голова пойдёт кругом.
Живёт у нас через два дома от меня Геннадий Петрович, или попросту Петрович. Мужик он видный, хоть и в возрасте уже, под шестьдесят ему стукнуло, а то и все шестьдесят два. Кряжистый такой, как старый дуб, который ни бурей, ни молнией не сломать. Лицо у него вечно красноватое от деревенского воздуха и от любви к крепким напиткам, но в меру, конечно, не подумайте чего плохого. Глаза хитрые, с прищуром, такие глаза, бывает, только у наших деревенских мужиков, которые повидали всякого и ничему уже не удивляются. Борода у него седая, лохматая, а лысина такая блестящая, что в солнечный день от неё свет отражается, как от зеркала. Я ему сто раз говорила:
— Геннадий Петрович, надень хоть кепку, а то тебя издалека видно, как маяк на реке.
А он только рукой машет и смеётся:
— Клавдия Петровна, так это ж красота моя! У меня бабы в молодости на лысину сбегались!
Ну, бабы не бабы, а вот живёт он один. Жена его, царствие небесное, уж лет десять как померла, дети в город разъехались, редко навещают. Так что всё своё мужское внимание Петрович перенёс на своё хозяйство. А хозяйство у него, надо сказать, знатное. Дом полная чаша: крыша новая, забор крашеный, огород загляденье, всё посажено ровными рядками, как под линеечку. Но главная его гордость это козёл Васька. Чёрный, как смоль, с белым таким пятнышком на лбу, будто кто-то ему мелом поставил отметину. Рога у Васьки крутые, загнутые назад, а глаза у него такие умные, хитрые, ну прямо как у нашего председателя сельсовета, когда тот решает, кому дрова выделить на зиму. И этот Васька ходит за Петровичем хвостом, как самая преданная собака. Куда Петрович туда и Васька. На огород и козёл с ним, причём не травит ничего, только смотрит. В сарай Васька там же на сене сидит, важно так, как начальник на совещании.
Но при всей этой любви, Васька был тем ещё разбойником. Во-первых, он обожал стаскивать с верёвок Петровичевы рубахи и бегать с ними по двору, как с флагом. Во-вторых, он умел открывать рогами любую дверь, если она была чуть прикрыта. Петрович даже замок специальный придумывал, но Васька его как-то умудрялся взламывать. Говорят, у нас в Захаровке бродячих собак нет только потому, что Васька их всех разогнал, потому что с ним никто не мог справиться. Это была не просто скотина, это был член семьи, причём самый капризный.
Так вот, милые мои, дело было в воскресенье. Утро выдалось на редкость тёплым, даже душным. Я вышла на крыльцо, как обычно, с кружкой горячего чая с мятой, которую я сама на своём участке выращиваю. Люблю я эти минуты утреннего покоя. Птички поют, соседская курица где-то квохчет, а вдалеке Петрович уже возится в своей мастерской. И вдруг бац! Тишина рухнула, как стеклянная ваза. Раздался такой пронзительный, душераздирающий крик, что у меня кружка в руках подпрыгнула.
Голос Петровича громыхал на всю Захаровку. Я даже не сразу поняла, что он кричит, потому что он так орал, будто его резали, а не козла.
— Ах ты, паршивец! Ах ты, зараза рогатая! Ветром тебя в поле, чумой тебя по костям! Вернись, я сказал! Я тебя на шашлык пущу, я из твоей шкуры коврик сделаю, если ты не вернёшься!
Я переглянулась через забор, вижу у Петровича двор открыт, калитка настежь, а он сам стоит посреди двора в одних семейных трусах (спасибо, хоть в трусах, а не совсем в чём мать родила) и в старой майке, на которой уже дырок больше, чем ткани. Руки в боки, лицо красное, как свёкла, и он орёт, аж жилы на шее вздуваются. Седая его борода всклокочена, а лысина аж блестит от пота.
Я поставила кружку на перила и крикнула ему через забор:
— Геннадий Петрович, Христа ради, что стряслось? Ты чего горло дерёшь с утра пораньше? У людей выходной, соседи ещё спят после вчерашнего кино по телевизору.
Он обернулся, и я увидела его глаза. Такие глаза у человека бывают только в двух случаях: либо он выиграл в лотерею, либо потерял самое дорогое. У Петровича был второй вариант. Он подбежал к забору, схватился за штакетник руками, аж доски скрипнули.
— Клавдия Петровна, беда! Беда невиданная! запричитал он, чуть не плача. — Васька мой! Пропал Васька! И не просто пропал, он своровал у меня бочок с солидным продуктом! Понимаешь? Бочок!
Я сначала подумала, что у Петровича от жары солнечный удар случился. Какой ещё бочок? Какая солидная продукция? Может, он мёд имел в виду? Или варенье? Но Петрович был так взволнован, что я не стала переспрашивать, а просто вышла из калитки и подошла к нему поближе, чтобы понять, что вообще произошло. А он стоит, руками размахивает и объясняет, но так быстро и сбивчиво, что я едва разбирала слова. Оказалось, что накануне вечером Петрович затеял святое дело. Он поставил самогон на сливовых выжимках. Самогон у него всегда получался отменный, мягкий, с фруктовым ароматом. Зачем он это делал? Да просто так, для души. Ну, и чтобы на праздники гостей угощать, а то что ж это за праздник без капельки хорошего самогона в нашей Захаровке? И этот заветный бочок (а это была не бочка, а десятилитровая пластиковая канистра, но он для важности называл её бочком), он оставил на полу в сарае. Дверь сарая он прикрыл, но на замок не запер, потому что ему лень было искать ключ. А там, в сарае, у Васьки была лежанка на сене. И вот, значит, Васька, который, как я уже говорила, был тот ещё шпион, дождался, когда Петрович ушёл в дом и захрапел в своей комнате, а сам потихоньку рогами приоткрыл дверь сарая и проник внутрь.
Дальше начинается самая удивительная часть этой истории. Представьте себе: ночь, тишина, только сверчки стрекочут. Васька заходит в сарай и видит эту канистру. Что ему стоит её понюхать? Он понюхал. Запах, видимо, показался ему приятным, сладковатым. Козлы вообще любят всё новое и необычное попробовать на зуб. И вот он начал эту канистру рогами толкать. Толкнул раз она покатилась. Толкнул второй покатилась быстрее. Потом она упала на бок, а пробка из горлышка вылетела. И из горлышка потекла такая ароматная, душистая струйка. Васька, наверное, подумал, что это какая-то новая, усовершенствованная поилочка, которую Петрович специально для него придумал. Он припал к этому горлышку и начал лакать. И лакал он, по-видимому, до тех пор, пока не почувствовал, что пол под ним начинает уплывать. Потому что алкоголь козлиный организм переваривает, мягко говоря, не так, как наш человеческий. Для него это была чистая отрава, но он, дурак, не понимал.
Что было дальше, я вам сейчас расскажу. К утру Васька, этот чёрный хулиган с белым пятном на лбу, превратился в настоящую ходячую катастрофу. Он выбрался из сарая, но походка у него была уже совсем не козлиная, а какая-то морская. Его заносило из стороны в сторону, как корабль во время шторма. Петрович проснулся, пошёл доить свою корову, заглядывает в сарай, а там канистра валяется пустая, а Васьки нет. Он сначала не понял, потом поднял канистру, понюхал и ахнул. В голове у него, видимо, всё перевернулось, потому что он догадался, что его любимец выпил почти весь бочок, а там было градусов сорок, не меньше.
И вот тут-то я и увидела эту сцену на улице. Пока Петрович мне всё рассказывал, из его распахнутой калитки вдруг как вылетит чёрная молния. Это Васька решил, что пора покинуть место преступления. Он выскочил на середину улицы, встал на свои четыре копыта, которые плохо его слушались, и задрал свою рогатую голову к солнцу. И заорал. Но заорал он не как нормальный козёл, не своим привычным "ме-е-е", а каким-то диким, хриплым басом, от которого у меня мурашки по коже побежали. Он орал так, будто его режут, а на самом деле он просто, наверное, хотел спеть песню про свою тяжёлую жизнь. Но пел он непонятно что.
Я смотрю на Петровича, Петрович смотрит на Ваську. Глаза у Петровича становятся квадратными. Он хватает стоящие у забора вилы и бросается в погоню. А я? Я беру свою кружку с уже остывшим чаем, выхожу на улицу и думаю: "Ну, Клавдия, сейчас будет представление". И не ошиблась.
Васька, заметив, что за ним гонятся с вилами, дал такого стрекача, что только пыль столбом по дороге. Но бежал он, повторюсь, странно: его передние ноги шли в одну сторону, задние в другую, а голова вообще описывала круги. Он то врезался в чей-то забор и сшибал с него пару досок, то вставал на месте, начинал икать и трясти головой, как будто пытался избавиться от наваждения. Соседи начали выходить из домов. Первой появилась баба Нюра, наша местная сплетница. Она вышла в цветастом халате, с бигуди на голове, и, увидев эту картину, перекрестилась.
— Господи Иисусе! заголосила она, хватая себя за сердце. — Бесноватый зверь по улице бегает! Клавдия, ты доктор, вызывай экзорциста, у него бесы в ногах танцуют!
Я чуть не поперхнулась от смеха, но сдержалась, потому что видела, как Петрович уже запыхался. Бегать за козлом в его возрасте и в семейных трусах это, знаете ли, не для слабонервных. А тут ещё и с вилами. Он бежит, а вилы в стороны тычет, почти зацепил почтовый ящик, потом чуть не упал в канаву.
Васька тем временем добрался до центра нашей улицы, где стоит колонка с водой. Там у нас всегда собираются бабы с вёдрами, но в воскресенье никого не было, слава богу. И вот этот пьяный козёл встал перед колонкой, уставился на неё мутным взглядом, а потом как боднёт её рогами! Железо загудело, из колонки брызнула вода, а Васька отскочил в сторону и побежал дальше, но теперь у него вся морда мокрая. Он мотал головой, разбрызгивая воду вокруг, и выглядел при этом совершенно счастливым.
Я шла следом, но не бежала, а спокойным шагом, потому что знала, далеко он не уйдёт. Когда козёл выпил столько самогона, его наверняка скоро вырубит. И я оказалась права. Но Васька решил устроить финальное шоу. Он добежал до пожарного водоёма. Это такая большая бетонная бочка, метра два в диаметре, которая стоит у сельской конторы. Вода там всегда есть для тушения пожаров. Васька подлетел к этой бочке, попытался затормозить, но копыта на пыльной земле заскользили, и он, сделав кульбит в воздухе, плюхнулся в воду с такой силой, что брызги долетели до окон конторы.
Петрович подбегает, бросает вилы, хватается за бочку, заглядывает внутрь. А там Васька сидит в воде по самую шею. Только его голова торчит над поверхностью, глаза уже совсем осоловелые, ничего не видящие. Он даже не брыкается. Он сидит в этой ледяной (ну, как ледяной, по-нашему, по-деревенски — прохладной) воде и блаженно улыбается. Он явно был доволен жизнью. Прохлада, вода, никаких забот. И ещё этот самогон внутри гуляет.
Я подошла, встала рядом с Петровичем, сложила руки на груди и говорю:
— Ну что, Геннадий Петрович, поздравляю. Не зря ты столько сил вложил в самогоноварение. Вон, даже Васька твой оценил. Можно сказать, произвёл дегустацию. Только теперь ему ещё и похмелье с утра придётся переживать. Ты бы его огуречным рассолом отпоил, а то, не ровён час, помрёт скотина.
Петрович повернулся ко мне, и я увидела, что он уже не злой. Он усталый, красный, вспотевший, но в глазах у него уже поблёскивает смех. Он хлопнул себя ладонью по лысине, потом по мокрой бороде и выдал:
— Клавдия Петровна, ты знаешь, что я тебе скажу? Если мой козёл уважает этот самогон больше, чем я, значит, он мне самому не нужен! Вылью я эту дрянь к чёртовой матери! Буду только на кефире сидеть.
Я засмеялась. Потом подошли другие соседи. Кто с вёдрами, кто с верёвками. Начали думать, как Ваську из бочки вытаскивать. А он, зараза, сидел в воде и дрыгал задней ногой, но без энтузиазма, просто так, от удовольствия. Мы его вытаскивали два часа. Сначала пытались за рога ухватить, выскальзывает. Потом Пал Палыч, наш механизатор, принёс верёвку, сделал петлю и накинул на туловище. Втроём его вытягивали. Когда Васька очутился на суше, он встал на все четыре ноги, постоял секунду, потом его повело влево, он сделал два шага, потом повело вправо. Он пошёл по кругу, как пьяный матрос, и, кряхтя, побрёл в сторону дома. Петрович шёл рядом и придерживал его рукой за загривок, как своего запойного друга из сельской "Рюмочной".
С тех пор прошёл уже год. Васька жив-здоров, хотя я подозреваю, что у него теперь остались проблемы с печенью, потому что он иногда выглядит задумчивым и грустным. А Петрович, когда я его встречаю и спрашиваю: "Ну что, козловод, Ваську не угощаешь больше?", он машет рукой и отворачивается, чтобы я не видела, как он улыбается.
— Брось, Клавдия Петровна, не поминай лихом. Он теперь только воду пьёт. И то через раз.
Вот так, дорогие мои подписчики. Вот она, наша деревенская жизнь. Здесь никогда не соскучишься. Можете представить, чтобы такое в городе случилось? Чтобы козёл самогон украл, а потом в пожарной бочке сидел и отмокал? Нет, в городе всё чинно-благородно. А у нас душа нараспашку. И я, Клавдия Петровна, эту душу люблю всем сердцем, даже когда она пьяная и рогатая.
На сегодня всё, мои хорошие. Ставьте лайки, если улыбнулись. Пишите в комментариях свои истории, я люблю послушать. А я пойду чайник поставлю, потому что, пока я вам это рассказывала, моя кружка уже давно остыла. Всех обнимаю. Ваша Клавдия Петровна.
Если вам по душе мои истории - обязательно подписывайтесь, ставьте лайки и делитесь с друзьями. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной и особенно самое тёплое спасибо всем тем добрым людям, кто мне отправляет донаты.
Ваша Клавдия Петровна.