В декабре 2016 года над Черным морем потерпел крушение самолет Министерства обороны Ту-154, совершавший рейс из Москвы в Сирию. На его борту находились 92 человека, в том числе артисты военного Ансамбля Александрова и известная всему миру Доктор Лиза. Елизавета Глинка, посвятившая свою жизнь помощи тем, кто в беде, везла медикаменты для одного из госпиталей Латакии. Спустя десять лет в Москве увидела свет книга «Я всегда на стороне слабого. Доктор Лиза Глинка». О том, какой была Елизавета Петровна, о ее работе и жизни мы побеседовали с ее супругом Глебом Глебовичем Глинкой.
Текст: Юлия Горячева
– Глеб Глебович, поздравляю вас с выходом книги «Я всегда на стороне слабого. Доктор Лиза Глинка». Большая ее часть – это дневниковые записи Елизаветы. Расскажите, пожалуйста, при каких обстоятельствах она начала вести публичный дневник.
– Спасибо! Дневник Елизавета стала вести благодаря Рунету, когда приблизительно в 2000 году появились блог-платформа «Живой журнал» и «Православный форум». Елизавета на форуме отвечала на вопросы или просьбы, людей поддерживала, утешала, помощь им отправляла. Ей тогда один обеспеченный посетитель форума анонимно оплатил максимальную подписку на «Живой журнал», записал ее под ником «доктор Лиза». Она стала вести дневник, вставала в пять утра и на одном дыхании писала свои посты. Елизавета оказалась прекрасным писателем, в духе «Опавших листьев» Розанова, как мне кажется. Посещаемость блога быстро росла, и в 2010 году ее признали лучшим русскоязычным блогером.
– Когда вы на презентации рассказывали о книге, то сказали, что предисловие к ней написал Евгений Водолазкин. В чем ценность его текста?
– Действительно, есть основания им восхищаться. Водолазкин бесподобный писатель, он, безусловно, в первой тройке российских прозаиков своего поколения, а по мне – у него пальма первенства. Это, конечно, примитивно определять так, как определяют шахматистов, но он крупный мастер. Писатель, которого будут читать, когда никого из нас здесь уже не будет.
Когда вышло предыдущее, неполное издание «Я всегда на стороне слабого», Евгений Германович написал три положительные рецензии, назвав его лучшей книгой сезона. Он писал, что, если он бы знал о Елизавете, когда создавал своего «Лавра», книга была бы не о святом, а о святой. Теперь в предисловии к новому изданию он оценил Елизавету и как писателя, и как исключительную личность, и как эталон православных ценностей. Автор «Лавра»определил жизненный путь Елизаветы как путь святости и в своем предисловии, и на недавней презентации книги.
– Как Елизавета пришла к православию?
– Она с раннего детства крещенная, но старалась это не афишировать, так как хотела помогать всем без исключения, невзирая на конфессию, убеждения или жизненный путь. По настрою, по характеру – кажется, Гераклит утверждал, что «характер – это судьба», – она родилась православной, если вы меня понимаете. А крестили ее маленькой девочкой в старообрядческом храме, крёстный – дядя, врач, который оказал на нее большое влияние. О нем я в послесловии написал, а фотографию его поместил в разделе «Фотобиография» в книге.
Елизавета обладала сверхчеловеческим терпением. Это ее качество упомянул Водолазкин и также подметил, что всем нам приходится стараться быть добрыми. А Елизавета по природе была такая, это было не ее умозаключение или мировоззрение, не чувство ответственности или обязанности, а ее сущность, благодаря которой она могла так радоваться, когда удавалось кого-то поддержать, помочь, выручить. И она совсем не была высокопарной, была равнодушна к теоретическим дискуссиям, когда люди рассуждали, что значит благотворительность, разрабатывали, как лучше ею заниматься и не выгорать. Она молчала и при первой возможности тихо уходила. Елизавета полагалась на внутренний голос, видела людей насквозь.
Конечно, такое сравнение совсем неуместное, но все же в отношении к людям, и не только, у нас было много общего, что связывало нас.
– Например?
– Ее краеугольной ценностью были жалость, сострадание. Это у нас было общее. Так же, как и внутренняя потребность защищать людей в беде. Она очень любила Родину, как я – прародину. И мы венчались, вместе в церковь ходили, причащались, радовались церковным праздникам. Вообще, все не перечислишь, поскольку за наш краткий совместный век мы совсем слились.
– А как вы познакомились?
– Мы познакомились в перестройку благодаря моей сводной сестре Ирине Глебовне, которая, узнав, что отец жив, направила ему письмо в Нью-Йорк. Так у меня появилась родня, живущая в Советской России. Ирина пригласила меня в гости, папа благословил, и я приехал. Вскоре сводной сестре, наверное, надоело со мной возиться, и она убедила свою молодую подругу, студентку медвуза, показать мне Москву. Мы ходили с Елизаветой часами по московским улицам и переулкам и разговаривали обо всем без передышки. А то, что мы останемся вместе навсегда, мы поняли почти сразу, без слов.
– Вы говорили, что Елизавета православная верующая. А что можно сказать о вас?
– Я не могу представить жизнь без церкви. Наверное, самым безоговорочно светлым периодом в моей жизни был год, который я провел в Свято-Троицком монастыре в Джорданвилле (штат Нью-Йорк), когда мне было 13 лет. Этот монастырь РПЦЗ сохранял уставы и традиции Русской церкви накануне интронизации патриарха Тихона, чтил решения Всероссийского поместного собора 1917–1918 годов. Хотя любознательность меня соблазнила покинуть обитель, не стать монашествующим, этот год, пожалуй, был самым чудесным в моей жизни. Такое сочетание строгости и доброты, такую любовь, безмолвную силу и счастье я с тех пор не встречал.
– Представляя Евгения Водолазкина на презентации книги, вы сказали, что вправе судить о его прозе, так как у вас литературоведческое образование.
– Да, я окончил Йельский университет, специализировался в магистерской программе по английской литературе. Я очень люблю XVI–XVII столетия, Елизаветинскую эпоху, золотой век английской литературы и театра.
– Йель – один из самых дорогих университетов в США. Как вам удалось туда попасть?
– Благодаря стипендии от университета.
– А потом вы работали по специальности?
– Сразу после университета я преподавал и немного писал. Даже в однотомную энциклопедию статьи писал. В основном это были краткие биографические заметки о жизни и творчестве разных англоязычных поэтов и писателей. Хотя я старался добросовестно выполнять задания, это, признаться, была халтура ради заработка.
После пребывания внутри слоновой башни, именуемой Йель, я ощутил, насколько был не приспособлен к жизни в обычной среде. Мне покоя не давали и отчужденность, и любознательность. Пресловутую «реальную жизнь» я вообще не знал: как снять квартиру, общаться с хозяином, почистить единственный приличный пиджак, оплатить счета, покупать продукты, что такое таинственная «ипотека» и – что больше всего вызывало недоумение, – как найти работу, чтобы оплатить многочисленные запросы реальной жизни.
– И вы пошли учиться на юриста?
– На такой неожиданный шаг подтолкнули две причины. Первая – попытка самому «заземлиться», вторая – желание помогать другим. В то время я как раз пытался привлечь внимание общественности к жутким условиям в доме престарелых, где я работал волонтером. Один мой знакомый, социально ориентированный методистский пастор, пояснил мне: «Ты хорошо образован, убедительно пишешь, но если ты хочешь по-настоящему что-то поменять, то тебе надо получить юридическое образование». И я поступил на юрфак Университета Темпл и переехал в Филадельфию в 1978 году. Причем я к экзамену совсем не готовился, просто записался, пришел и, на удивление, сдал его. Видимо, на то была воля Божья. Получив второе образование, я стал полноценным адвокатом, сначала в Штатах, потом в Московской палате адвокатов. Я очень люблю свою профессию, но первой любовью остается литература. Отец у меня поэт, дедушка – философ, прадед – присяжный поверенный, то есть адвокат.
– Дедушка, Александр Сергеевич Глинка, писавший под псевдонимом Волжский? Известный русский религиозный философ, литературный критик, публицист, историк литературы? Он ведь еще учителем Хлебникова был, верно?
– Он будущему поэту-будетлянину преподавал на дому, в основном математику.
– Вы были волонтером и в хосписе в Нью-Хэмпшире. Потом уже Елизавета подключилась к этой деятельности?
– Не совсем так. Хоспис находился в Вермонте, в маленькой деревне Хардвик, не так уж далеко от нашего дома в Кэботе. Мы с Елизаветой проживали в довольно глухих местах в Вермонте – штате, который славился тем, что количество коров превышало там число людей. Этот хоспис я регулярно посещал как волонтер.
Когда мы вместе приехали жить в Вермонт, мы хотели сертифицировать Елизавету как врача, но для этого нужно было пройти три года ординатуры. А на руках у нее два наших малыша, они для нее были на первом месте. Более того, она ведь уже была полноценным врачом. Беспокоясь, что Елизавета будет страдать без возможности ухода за больными, я показал ей хоспис. В России хосписов тогда не было, мало кто вообще знал о таком движении, которое впервые появилось в Англии. Елизавету, как она сама говорила в одном из интервью, хоспис потряс не только вниманием медперсонала к неизлечимым больным, но и заботой о них, достойными условиями и уютом. Елизавета изучила все о хосписном движении и о паллиативной медицине. В Дартмутской медицинской школе в соседнем штате она посещала курсы по паллиативной медицине. А позже стала представителем России в международном обществе врачей – специалистов по уличной медицине (формат оказания медицинской помощи людям, которые не могут получить ее в стационарных условиях, например беженцам, бездомным. – Прим. ред.). Вскоре Елизавета начала искать возможность сотрудничества с хосписами в России, вышла на Веру Миллионщикову (врач, одна из основателей паллиативной медицины в России. – Прим. ред.) в Москве и Андрея Гнездилова (доктор медицинских наук, создатель первого в России хосписа. – Прим. ред.) в Петербурге.
Когда работа привела меня в Киев, Елизавета в 1999 году создала первый хоспис на Украине, который много лет поддерживала из России, пока в 2014 году и.о. главврача не сообщил ей по телефону, что ее помощь больше не требуется.
– А что вы делали в качестве волонтера в хосписе в Вермонте?
– Я регулярно посещал его обитателей, читал им книги или почту, общался с ними, играл в шашки, приносил сладости, старался выполнять их просьбы. Мне нравилось, что люди подробно рассказывали о былых временах в Америке, в Вермонте. Живая история. Помнится, как один пожилой фермер вспоминал и описывал Великий потоп 1927 года: ребенком он сидел на крыше дома и с восторгом смотрел, как мебель, сломанные деревья, машины и разные предметы поток проносил мимо. Он так живо и просто рассказывал, что я буквально видел все это его глазами, будто сам на крыше сидел.
А потом моя юридическая практика стала развиваться, и времени на волонтерство не осталось. Видимо, сарафанное радио разнесло весть о том, что в отдаленном Вермонте есть успешный специалист, который защищает замученных должников от хищных кредиторов.
– Как вы оказались в Вермонте?
– Первые годы после Бельгии отец преподавал в известной летней школе при Миддлбери-колледж в Вермонте, брал меня с собой, я помнил об этом счастливом детском времени и о картинах невероятной природной красоты. При первой возможности в 1981 году я рванул обратно в Вермонт. Мне Америка всегда была чужда, но Вермонт, особенно северная его часть, ближе к Канаде, это какой-то старый, забытый, отдаленный, почти неизвестный, но дивный деревенский край. Нас с Елизаветой бесконечно радовало, что можно жить в такой неиспорченной природной красоте, у Христа за пазухой, на нашей, как мы шутили, американской даче.
– У Елизаветы не было опыта работы в российской медицине?
– Елизавета работала медсестрой в Четвертом управлении (ныне – Главное медицинское управление Управления делами Президента России. – Прим. ред.). Ее туда устроила мама, которая тоже там работала. И Елизавета достаточно хорошо знала советскую медицинскую систему. Старшего сына, Константина, она родила в советском роддоме. И я благодаря Елизавете в годы перестройки немного узнал эту систему: бывал с ней в Институте Склифосовского. Тогда мне казалось, что я видел сцену из «Ада» Данте. А сейчас самая лучшая больница в Вермонте сильно уступает нашей московской поликлинике.
– До какой степени вы вникали в дела Елизаветы?
– Мы отдельно существовали в этом отношении. Каждый оставался в своей области. Кстати, я только потом сообразил: я никогда не называл ее Лизой, я ее всегда называл Елизаветой, пожалуй, чтобы отличить публичную персону от любимого человека. А так все ее называли доктор Лиза, а близкие друзья – Лизок.
– У вас три сына, один из них, Илья, приемный. Он сейчас на СВО?
– Совершенно верно. Он теперь уже офицер. И настоящий герой, награжден Георгиевским крестом за то, что спас жизнь боевым товарищам, вытащил их из горящего танка. Илья довольно редко получает отпуск, возвращается к жене и дочери в Саратов. Мы с ним видимся день-два в Москве. Я, конечно, одновременно и горжусь им, и сильно переживаю.
Старший сын, Константин, художник и татуировщик, рвется из Нью-Йорка в Москву. Алексей, средний сын, работает в Штатах частным следователем, хорошо зарабатывает и пока не собирается к нам.
– Вы родились в Бельгии?
– Да, в Брюсселе. Меня крестили в храме Святого Иова Многострадального, в одной из стен которого якобы замурована часть останков царских страстотерпцев.
– А как ваши родители оказались в Бельгии?
– Папа на войну ушел добровольцем – с литературным ополчением из Краснопресненского района Москвы. Попал в Вяземский котел, потом в плен и после освобождения оказался в американской зоне. Он об этом мало рассказывал. Дело в том, что на Ялтинской конференции было достигнуто соглашение, по которому советский гражданин, оказавшийся за границей после дня объявления войны, должен был быть возвращен союзниками в СССР. Многих ждала незавидная судьба. В Европе, как рассказывал отец, его спасла моя мама, полька, провела его как глухонемого пешком через Европу. Они поженились, остались в Бельгии, и появился я. А папа превратился в представителя второй волны русской эмиграции.
– До какого возраста вы жили в Бельгии?
– Мне было 9 лет, когда мы приплыли в Америку. Хорошо помню, как океанские дельфины танцевали и резвились около нашего корабля.
– А что ваш отец делал в Бельгии? Чем он зарабатывал на жизнь?
– В основном он занимался скульптурой, которая нас кормила. К примеру, король Леопольд III купил много его произведений. Этой суммы хватило на переезд в Америку. Кстати, у короля был сын старше меня, монаршая семья прислала нам одежду, из которой вырос наследник. И несколько лет я ребенком гордо щеголял в королевских нарядах.
– Когда вы переехали в Америку, ваш отец пошел учиться?
– Он не учился, он преподавал. При этом он более двадцати слов на английском языке не знал. Он читал лекции как приглашенный профессор в Миддлбери-колледже, Колумбийском университете. Преподавал также в бостонском колледже Эммануэль. Для успешной академической карьеры отцу препятствовали две вещи: возраст (родился он в 1903 году) и то, что он по-английски не говорил, категорически отказывался его учить. «Засорять свой чистый русский язык я не собираюсь»,– объяснял отец. Поэтому он мог преподавать только старшекурсникам по-русски.
Кстати, известный филолог Роман Якобсон пригласил моего отца в Массачусетский технологический институт, чтобы записать его речь как носителя чистого русского произношения.
Я своего отца обожал. Если я что-то понимаю о России в более широком, более глубинном, а не обывательском смысле, то это благодаря ему. Он привил мне любовь к русской поэзии, стихи читал мне по памяти, объяснил систему стихосложения, рассказывал о литературной жизни в Москве до войны. Он учил меня, как надо вести себя в церкви, учил играть в шахматы и в бильярд. Был настоящим другом, с которым можно было свободно всем делиться. Хотя порой отец мог быть достаточно строгим в принципиальных вопросах, он был невероятно добрым человеком.
– С кем он общался в США?
– Почти исключительно с эмигрантами из России, в том числе с коллегами по цеху – Иваном Елагиным, Ольгой Анстей, Лидией Алексеевой, Николаем Моршеном, Вячеславом Завалишиным. Редактор «Нового журнала» Роман Гуль часто бывал у нас, приносил мне игрушки в подарок. Профессор Роман Якобсон, художник Сергей Голлербах, отец Александр Киселев, вообще многие выдающиеся представители второй волны русской эмиграции в Нью-Йорке и Новой Англии с ним неоднократно общались.
– Известный филолог Евгений Витковский однажды сказал, что Глеб Александрович Глинка входит в пятерку лучших поэтов русского зарубежья… Вы тоже так считаете?
– Да. А известный филолог Владимир Агеносов, автор антологии писателей второй волны эмиграции, посвятил жизни и творчеству отца отдельную главу.
Отец окончил знаменитый Брюсовский институт, и первые его стихи и повести были напечатаны до войны в Советском Союзе. Он входил в литературную группу «Перевал», был членом первого Союза советских писателей, созданного в 1934 году, преподавал, то есть он уже был состоявшимся поэтом, когда попал в эмиграцию.
Я считаю, что папа недооценен как литератор. Конечно, это не простой вопрос. Если говорить о второй волне эмиграции, лично я бы на первое место поставил Лидию Алексееву, на второе – Ивана Елагина, а на третье – отца. Как по мне, стихи у него, может, неровные, но среди них есть немало удачных, даже замечательных, удивительных стихов. Как мне кажется, он из тех поэтов, которым пойдет на пользу сделать сборник «Избранные стихи».
– Вы входите в совет нью-йоркского «Нового журнала»…
– Да, уже много лет. «Новый журнал» – это эмигрантский «Новый мир», самый почетный литературный толстый журнал, который был создан в Нью-Йорке в 1942 году. Марина Адамович уже более двадцати лет его главный редактор, она – литературная подвижница, которая не позволила журналу погибнуть.
– Писатель Саша Соколов долгое время жил в Вермонте… Вы знакомы?
– Когда я, окончив университет, приехал жить в Вермонт, то прочитал «Школу для дураков» Саши Соколова. Ее выпустило издательство «Ардис», а я следил за книгами, которые там издавались. Я мгновенно попал под обаяние таланта Соколова. Мне до сих пор кажется, что Саша из тех, кого можно назвать гениями в полном смысле этого слова. Чистый, наивный, как художник Анри Руссо. Гений.
На обратной обложке книги упоминалось, что Соколов живет в Вермонте. Найти его было не так уж просто. Но мне удалось вычислить, в каком городе он жил. Я пришел в местное отделение почты и попросил: «Помогите мне, дайте координаты Саши Соколова». Мне ответили, что у Соколова есть помощница, которая занимается его делами. Они назвали ее имя, я ей позвонил, представился, сказал, что мне хочется познакомиться с Сашей, и мы встретились, по-моему, в Монпелье, столице Вермонта. Втроем. Саша сначала был насторожен, как обычно. Со временем мы стали друзьями.
Окуджава, Искандер, Коржавин – гости летней программы Норвичского университета, с которыми я подружился и которые в конце учебного семестра собирались у нас в Кэботе, – Сашу не воспринимали. А я его оценивал как Хлебникова или Христофора Смарта в прозе, а также как последователя крупнейшего прозаика Джеймса Джойса. «Триптих» – последнюю книгу Саши Соколова – можно вполне сравнить с «Поминками по Финнегану»Джойса. Если не по масштабу, то по сути, так как вместо сюжета, развития отношений героев и другой атрибутики традиционной прозы в «Триптихе» основным героем является сам язык, рефлексия в чистом виде, непорочная, неразбавленная литература.
– Вы, кажется, помогли Саше Соколову построить дом недалеко от вашего…
– У нас большой участок, и на нем, в глубине леса, он, как затворник, построил себе жилье, замаскировал его зеленью, чтобы непросто было найти. Ему помог мой тесть, Петр Константинович. Саша долго жил с нами в Вермонте. Он был отшельник, часто его сравнивали с Сэлинджером, который, в свою очередь, скрывался в соседнем штате Нью-Хэмпшир.
– Глеб Глебович, возвратимся к книге, посвященной памяти Лизы. Вы написали сильное послесловие. Вы что-то пишете сами?
– Спасибо. Наверное, сразу после гибели Елизаветы отчаянная внутренняя потребность сохранить память о ней дала силы создать ее портрет в словах. В основном сейчас пишу ходатайства в судах в защиту обвиняемых.
– А ваш круг общения в Москве из кого состоит?
– Из адвокатов, коллег по работе и из нескольких литераторов. Хорошо общаюсь с Сергеем Шаргуновым, Сергеем Коковкиным, изредка с Евгением Водолазкиным. Дружу с Дмитрием Щекочихиным – замечательным врачом-кардиологом, сыном погибшего журналиста Щекочихина. Честно говоря, я не особенно общительный, скорее, являюсь книжным, кабинетным товарищем.
Общаюсь с главой фонда «Доктор Лиза» Наташей Авиловой и ее сотрудниками. Наташа была самым близким соратником Елизаветы.
– В Америку не хотите вернуться?
– Нет. Россия моя прародина. Отец мой не успел вернуться. Зато я уже много лет живу постоянно в России, получил российское гражданство, сдал экзамен на адвоката и занимаюсь любимой профессией, преподаю на юрфаке МГУ, живу в нашей квартире в центре Москвы, исповедуюсь у своего духовника в ближайшем монастыре.
Даже когда здесь было тяжело в материальном плане, особенно по сравнению с устроенной жизнью в Америке, не было желания туда вернуться. Там порой было невыносимо пусто. Помните, как писал Беккет? Нет ничего страшнее ничего. Есть такая шутка: американцы – материалисты, которые притворяются идеалистами; русские – идеалисты, которые притворяются циниками. Она актуальна в наше время, когда уже очевидно, что американская империя трещит по швам.
Несмотря на все перипетии здесь, я убежден, будущее за Россией, пока она помнит свое прошлое.