Огромный человек в чёрной маске медленно приближался, поигрывая тесаком. Лезвие мерцало в тусклом свете, будто живое, и каждый блик впивался в сознание, как ледяной осколок.
***
Я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Боль — единственное, что ещё удерживало меня в реальности. «Это шутка, — твердила я, словно заклинание. — Просто жёсткий пранк. Папа любит масштабные розыгрыши…». Но актёр… он играл слишком убедительно. Слишком правдоподобно.
Страх нахлынул не волной — цунами. Хладнокровие, которым я так гордилась, и бывшее моим главным оружием, рассыпалось в прах. Я закричала — громко, отчаянно, до резкой боли в горле. Звук собственного голоса оглушил меня. На миг воцарилась звенящая тишина.
А потом он приблизился. Наклонился. В узких прорезях вязаной маски поблескивали тёмные глаза — холодные, бездушные, словно два осколка ночного неба.
— Итак! Раз, два, три, лишний пальчик уходи! — прошептал он вкрадчиво, почти нежно. От его дыхания повеяло запахом шпрот, и меня передёрнуло.
В тот момент я мечтала лишь об одном — оказаться подальше отсюда. Представляла, как врываюсь в отцовский кабинет, швыряю на стол ключи от машины и кричу: «Ты совсем с ума сошёл?!» Потом громко хлопаю дверью и ухожу — пусть побегает, поищет. Пусть понервничает.
Но мечтам не суждено было сбыться.
Огромная рука потянулась к моей кисти. В глазах потемнело. Тошнота подступила к горлу, и я инстинктивно повернулась на бок, извергая скудный тюремный завтрак.
Когда спазмы отступили и дыхание немного выровнялось, я заметила, что‑то светлое. Сфокусировала взгляд. Белая простыня. Глянцевая, шелковистая. Настоящая роскошь.
Вот только пятно рвоты на ней выглядело как кровавое на снегу. Я попыталась отодвинуться, но не смогла — руки и ноги были крепко зафиксированы.
Память услужливо подбросила картинку: сырая камера с крошащимися кирпичными стенами, матрас на полу, ведро в углу. Никакого намёка на комфорт. А теперь — эта кровать, эта простыня… Что изменилось? Почему меня переместили?
Страх скрутил внутренности. Над головой нависал тёмно‑бардовый матерчатый полог, и воображение тут же нарисовало десятки жутких сценариев — один страшнее другого.
Я вздрогнула, вспомнив про тесак. Пошевелила пальцами — все на месте. Боли нет. Может, это всё же розыгрыш? Сейчас дверь распахнётся, зазвучит весёлое «Позд‑ра‑вля‑ем!», и в комнату ворвутся друзья…
А если нет? Если это настоящее похищение? Зачем тогда приковывать к кровати?
Во рту мгновенно пересохло. Я заёрзала, пытаясь ослабить путы — тонкие, но невероятно прочные цепи.
— Леди, лежите смирно, вы так можете себе навредить! — Голос раздался откуда‑то сверху, гулко, словно в огромном зале.
Я замерла. До этого момента мне казалось, что я здесь одна. Медленно перевернулась на спину, стараясь не задеть пятно рвоты, и повернула голову.
То, что я увидела, выбило из меня остатки воздуха.
Помещение оказалось огромным. Высокий арочный потолок украшала мозаика, стены пестрели росписями батальных сцен. Это место больше напоминало храм, чем жилое помещение.
Волосы на голове зашевелились. «Меня готовят к ритуалу, — пронеслось в голове. — Или к ритуальному убийству».
Я опустила взгляд на своё тело. Повседневная одежда — синие джинсы и чёрный полувер, в которых меня похитили, — исчезла. Вместо неё на мне была длинная белая ночнушка. «Ну конечно, — подумала я с горькой усмешкой. — На белом кровь будет лучше видно».
— Нет, так просто я не сдамся! — прошипела я, с удвоенной силой пытаясь разорвать путы.
— Леди! Ещё раз повторяю, лежите смирно! — Из‑за изголовья выступил мужчина. Я замерла, разглядывая его странное одеяние. Казалось, я попала в исторический фильм.
«Это постановка, — убеждала себя я. — Мне отведена главная роль. Они убьют меня изощрённым способом, а потом отправят видео другим родителям — чтобы были посговорчивей».
Жить захотелось так сильно, что в глазах потемнело, а в ушах застучало сердце.
— Отпустите меня! Мой отец заплатит вам выкуп! Дайте мне телефон, я ему позвоню! — Голос хрипел, горло саднило, словно я кричала часами.
Вместо ответа громко хлопнули двери. В комнату вошли мужчины — все в похожей одежде, словно из одной эпохи.
Я задёргалась, чувствуя, как тонкая цепь впивается в кожу. Боль пронзила запястья.
— Видите? У неё уже и судороги начались! — Снова подал голос мой надзиратель.
— Вижу, брат Гутлен. Герцогу подсунули больную девицу! Думаю, у неё падучая! Смотрите, как её трясёт!
— Отпустите меня! Отпустите, не то вам же хуже будет! Мой отец найдёт каждого из вас, и вы все будете сидеть! Все до единого! — Меня трясло от смеси злости и страха. Накопившееся напряжение рвалось наружу.
Двое мужчин, стоявших ближе всех, переглянулись. Самый старший из них, с холодным взглядом, произнёс:
— Отправить герцогиню в дом для умалишённых! Мне не нужны внуки от женщины, болеющей падучей!
Они отошли в сторону, а на их место пришли другие — в старомодных костюмах, напоминающих одежду пажей из сказок: цветные лосины, пышные панталоны, похожие на китайские фонарики.
Я кричала — кажется, даже матом, — угрожая всеми карами, обещая месть отца. Но с меня сняли цепь, посадили на кровати, надели через голову белую рубаху с длинными рукавами и затянули их на спине в тугой узел.
И тут я поняла: меня действительно повезут в психушку. Но это значит, что я буду жить! А там… Там я придумаю, как сбежать.
Я замерла, тяжело дыша и переваривая эту новую мысль.
— Вот видите, мессир, определённо падучая! Стоит таких больных спеленать подобным способом, как они мгновенно затихают! — Подобострастно поклонился один из мужчин.
Я зло зыркнула на него исподлобья, и он резко отшатнулся, осеняя себя, чем‑то вроде крестного знамения.
— Неужели на герцогиню так повлияла консуммация брака? — задумчиво пробормотал важный господин.
Я навострила уши, но меня уже резко поставили на ноги. О какой герцогине они говорят? И при чём здесь консуммация? На секунду во мне зажглась искорка надежды: вдруг это просто ошибка, и меня с кем‑то спутали? А ещё лучше — это глупый розыгрыш? Всех прощу! Только бы происходившее со мной было неправдой!
— Постойте! — Мой голос походил на карканье вороны. — Давайте разберёмся! Это ошибка! Я не та, кто вам нужен, я не герцогиня, и я не замужем! — Я с надеждой и мольбой смотрела на двух раздутых от важности мужчин, наряженных в странные старинные костюмы, и изо всех сил надеялась увидеть на их лицах улыбки и услышать: «Посмотри туда! Тебя снимает скрытая камера!» Но они промолчали, обменявшись многозначительными взглядами.
Дёрнув за конец верёвки, которой я была обмотана, как кокон паутиной, меня потащили на выход.
На голову накинули полупрозрачную чёрную кружевную накидку — она скрывала моё лицо, но позволяла видеть всё вокруг. И всё же в этой накидке, пропитанной чужим запахом, мне казалось, что я уже задыхаюсь. Как будто меня упаковали в саван. Я стиснула зубы и молча перебирала ногами, радуясь хотя бы тому, что мне не завязали глаза.
За дни, проведённые в подземелье — влажном, затхлом, без единого лучика света, — я успела несколько раз попрощаться с жизнью. Тогда я мечтала лишь о том, чтобы всё закончилось быстро. Выстрел в висок — и темнота. Без боли, без мучений.
Теперь же каждый вдох наполнял меня почти болезненной остротой. Воздух пах свободой даже сквозь тошнотворный аромат грубой ткани.
Меня провели по коридорам, напоминающим залы музея. Роскошь давила, но в то же время будила надежду. Если они тратят столько сил на декорации, значит, я им зачем‑то нужна. А значит, у меня есть шанс.
Ни один человек не встретился нам на пути. Тишина звенела в ушах, будто предгрозовая. Только шелест моих шагов да приглушённое дыхание сопровождающих.
Двое из шестерых провожатых с усилием распахнули громадные деревянные двери — словно созданные для сказочного великана. Петли протяжно застонали, и этот звук эхом разнёсся по пустому пространству.
Солнечный свет ударил в глаза — ослепительный, беспощадный. Я споткнулась на широких каменных ступенях, и меня тут же подхватили под локти, будто куклу, и поволокли вниз, к подножию лестницы.
Я с трудом приняла сидячее положение на пружинящем диванчике кареты. Спину ломило, в висках стучало — но хоть какое‑то движение после сковывающей неподвижности! Осторожно повертела головой: слева — бескрайнее поле, где фигурки работников казались игрушечными; справа — городок, приковавший моё внимание.
Подтянувшись ближе к оконцу, я прижалась лбом к прохладному стеклу. За величественным строением — то ли дворцом, то ли музеем — возвышалась стена из камня, украшенная пятнами изумрудного мха. А за ней — аккуратные одноэтажные домики с выбеленными стенами и большими окнами.
Архитектура не блистала разнообразием, но дышала уютным порядком. И вдруг — чудо! Повозка слегка повернула, солнечные лучи сменили угол, и крыши домов вспыхнули, словно рассыпанные драгоценные камни.
Я зажмурилась от ослепительного сияния, но тут же распахнула глаза шире. Теперь крыши переливались не так ярко, но всё равно — всеми цветами радуги! Зачарованно наблюдала за этим волшебством, пока не заметила людей в палисадниках. Они спокойно трудились, будто не замечая сказочного зрелища над головами.
Карету подбросило на кочке — меня швырнуло на сиденье. Пока я, извиваясь, возвращалась в вертикальное положение, городок скрылся из виду. Вдоль дороги потянулись голые холмы, отрезавшие обзор.
Привалившись к стенке кареты, я попыталась сориентироваться во времени. Солнце стояло в зените — значит, около полудня. Чёрная карета превратилась в раскалённую печь. А я — в кокон: смирительная рубашка, витки пеньковой верёвки… Даже не туго затянуто — но жара от этого только усиливалась.
По виску скользнула капля пота, щекоча кожу. Я тряхнула головой — волосы взметнулись, облепив лицо и глаза. Сдавленно зарычала от раздражения и повалилась на сиденье, пытаясь трением о бархатную обивку избавиться от липких прядей.
И замерла.
Почему у меня длинные волосы?
Скосив глаза, разглядела каштановые пряди, достающие до плеча — а по ощущениям, тянущиеся ещё ниже. Длинные. Каштановые. Сюрреализм!
Но это лишь звено в цепи странностей: кровать под балдахином, радужные крыши… Вновь назойливо всплыл вопрос: «Где я?» — и я снова оттолкнула его. Если дать волю воображению, истерика не заставит себя ждать. А чем закончился мой первый приступ, я уже знала: меня признали сумасшедшей и отправили в местную психушку.
Хотя… Возможно, я бы сдержалась, если бы не тот тесак, занесённый над моим пальцем.
Пока никто не угрожает — можно передохнуть. Но жара и жажда превращали передышку в пытку. Я набрала воздуха, чтобы закричать, привлечь внимание — и тут колёса загрохотали по каменной мостовой, а меня затрясло в такт ухабам.
С трудом удержав вертикальное положение (ступни вжались в пол), я уставилась в окно. Мимо промелькнули: серые стены низких строений, куры, разгуливающие сами по себе, босоногие мальчишки, увлечённые игрой, высокие каменные стены, сомкнувшиеся по обе стороны кареты.
Казалось, мы едем по узкому коридору, где стены почти касаются бортов. Клаустрофобией я не страдала, но дрожь пробежала по спине: эти стены напомнили мою недавнюю темницу… и огромного мужика с тесаком.
Карета резко остановилась. Я напряглась, вслушиваясь. Шаги. Шуршание. Дверь распахнулась.
— Леди сама выйдет или вам помочь? — прозвучал настороженный женский голос.
Солнце било в глаза — я разглядела лишь подол длинной юбки серо‑болотного цвета.
— Сама, — буркнула я, медленно поднимаясь и осторожно ставя ногу на ступеньку.
Через пару секунд я стояла на раскалённом плацу.
— Как леди вела себя в дороге? — вопрос явно адресован не мне.
— Хорошо, смирно сидела, — басовито ответили за спиной. Я не обернулась. Куда важнее было понять, когда меня развяжут и дадут воды.
— Это хорошо! — женщина кивнула, купаясь в солнечных лучах. — Леди, следуйте за мной!
Я поплелась за длинным, шуршащим подолом многослойной юбки. «Как они носят столько ткани в такую жару?» — подумала я. Ответ пришёл меньше, чем через минуту.
Короткий марш‑бросок по каменным ступеням (напоминающим те, что вели к дворцу), деревянные двери обычного размера — и… леденящий холод. Я уже успела пропотеть на жаре и в духоте кареты, поэтому вздрогнула, покрывшись мурашками. Что хуже: адская жара или этот могильный холод?
— Следуйте за мной! — вновь прозвучал знакомый голос. Из полумрака выступили внимательные чёрные глаза девушки в грубом мрачном платье и платке, плотно укрывающем голову и шею.
Я молча кивнула и пошла следом, понимая: она ведёт меня к кому‑то главному. Вопросы задавать бессмысленно — не ответит.
Несколько поворотов по лабиринту одинаковых коридоров — и вот она толкает светлую дверь. Я вошла в небольшой пустой зал. В центре — единственное кресло. Сердце сжалось: снова вспомнилась кровать, к которой меня привязывали, снимая видео для отца.
— Садитесь! — интонация ровная, но тон не допускает возражений.
Я, внутренне дрожа, опустилась на деревянное сиденье. Ощущение — будто на электрическом стуле. Провожатая взяла концы верёвки, болтавшиеся слева и справа, и привязала меня к ручкам кресла, завязав узлы.
Сглотнула вязкую слюну. Жажда терзала, но ещё сильнее хотелось в туалет. Странно, что жара в карете не выпарила из меня всю влагу.
Сзади — тихие, уверенные шаги. Полные превосходства. Я напряглась: сейчас узнаю, что меня ждёт.
Мимо прошла женщина в такой же одежде, как у провожатой. Меня обдало терпко‑горьковатым ароматом трав.
Она встала напротив, устремив на меня немигающий, задумчивый взгляд. Лет пятидесяти, стройная, с горделивой осанкой и приподнятым подбородком. Приятное лицо с правильными чертами, но утратившее юношескую чёткость. Светло‑голубые глаза. Всё остальное скрыто под бесформенной многослойной одеждой.
— Приветствую вас, леди, в нашем приюте скорби и немощи!
«Приют скорби и немощи?» — мысленно передёрнулась. Звучит как приглашение на тот свет. Но промолчала: любой ответ выглядел бы нелепо. Не говорить же, что я рада поселиться здесь до конца дней! Сначала — собрать информацию. Потом, когда оставят в покое, будет время всё обдумать.
Женщина кивнула своим мыслям.
— У вас есть сейчас какое‑то пожелание?
— Есть, — прокаркала я пересохшим горлом. — Хочу, чтобы меня развязали, дали воды и сводили в туалет.
— Куда? — её светлые брови удивлённо взлетели.
Я поморщилась. «Средневековье какое‑то! Простых слов не знают».
— Облегчиться мне надо! — повторила я, мысленно скривившись от этого устаревшего выражения. Добавила, уверенно кивнув: — Очень надо!
— Придётся потерпеть, — невозмутимо ответила незнакомка. Она даже не подумала представиться. Хотя, если это и правда сумасшедший дом, пациенты вряд ли запомнят имя начальницы.
— Что?! — до меня дошёл смысл её слов, и я разозлилась. Она что, считает, что зов природы подчиняется её приказам? Самоуверенности у этой дамы — хоть отбавляй!
Глубоко вдохнула и растянула губы в идиотской улыбке.
— Зачем терпеть? Я и здесь это прекрасно сделаю! Очень удобное кресло! – мысленно, я захихикала, представив реакцию своего папеньки, когда он посмотрит это видео!
Женщина выпучила глаза и замахала руками, силясь что‑то произнести сиплым голосом…
- Ваше поведение недостойно герцогини! - оскорбленно поджав губы, процедила женщина. — Благородная дама, даже в оковах скорби, должна являть собой образец выдержки. Но, быть может, это не ваша вина, а следствие… помешательства? – добавила она вкрадчиво, а ее глаза сверкнули торжеством.
Я хотела рассмеяться ей в лицо. Я — герцогиня? Помешательство? Но что-то в тоне женщины заставило меня прикусить язык. Что, если она права? И что, если это действительно не розыгрыш? — мысль обожгла, и по спине пробежал ледяной озноб. Я невольно сжала подлокотники кресла, все же найдя в себе силы гордо приподнять подбородок. Пожалуй, впервые мне пригодился урок отца! Хотите герцогиню? Хорошо! Будет вам герцогиня! А там я разберусь и со всем остальным.
***
✍️ От Автора:
Признаюсь, когда я выкладывала эту главу на суд читателей, у меня внутри всё сжималось от волнения. 😅 Потому что, если смотреть со стороны, начало выглядит по-настоящему жутковатым: тесак, похищение, путы, огромный зал… Я прямо видела, как кто-то пробегает глазами первые абзацы и думает: «Ну всё, чистое тёмное фэнтези, сейчас будет сплошной кошмар».
А ведь на самом деле вся эта пугающая сцена задумывалась как… ироничный разгон! Мне хотелось сначала до хруста натянуть струну страха — чтобы читатель вместе с героиней судорожно искал хоть какое-то безопасное объяснение («это розыгрыш», «это кино», «это ошибка»), — а потом потихоньку начать подмешивать юмор. Тот же запах шпрот от грозного похитителя, например: вроде бы деталь на грани, но она сразу сбивает пафос и даёт понять — тут не надо всё воспринимать слишком всерьёз. Или момент с «облегчиться» в старинном приюте: контраст между её современным напором и чопорным миром вокруг — это же чистая комедия положений, просто пока напряжение ещё не отпустило, смешно становится не сразу.
Я специально балансировала на этой грани: чтобы было и тревожно, и видно, что героиня не просто жертва, а человек с характером и сарказмом. Хотела, чтобы читатель почувствовал, как она цепляется за злость и иронию, потому что это её способ не сойти с ума от страха.
И теперь мне правда интересно: на каком моменте вы начали чувствовать, что здесь есть место юмору? Или поначалу было по-настоящему жутко и мысль «а вдруг это просто смешно» пришла гораздо позже? Расскажите в комментариях — мне важно понять, удалось ли удержать этот баланс, или начало получилось слишком мрачным.
Ну а если вам хочется сразу увидеть, как героиня начнёт выворачивать эту ситуацию в свою пользу, — то продолжение истории здесь: https://clck.su/XJXqJ