В мае река сходит с ума.
Снег в верховьях тает, вода прибывает за ночь на полметра, льдины идут — сталкиваются, крошатся, лезут на берег. А потом, когда схлынет, когда вода прогреется до нужной температуры, начинается оно.
Нерест.
Рыба идёт из больших рек в малые. Поднимается против течения. Прёт через перекаты. Бьётся о камни. Рвёт сети. И в это время рыбак — не рыбак. Рыбак — философ.
Потому что ловить нельзя.
Запрет. Инспекция. Штрафы. И главное — совесть. Настоящий рыбак в нерест не ловит. Он сидит на берегу, смотрит на воду и думает. О рыбе. О жизни. О себе.
Евгений Петрович, по-деревенски просто Петрович, сидел на бревне у реки третью весну подряд. Без удочки. Без спиннинга. Просто сидел и смотрел.
Ему было шестьдесят. Из них сорок он проработал в рыбоохране. Сам штрафовал. Сам отбирал сети. Сам выслушивал всё, что о нём думают браконьеры. А теперь, на пенсии, сидел на том же берегу, где когда-то гонял нарушителей, и понимал их.
Понимал — но не прощал.
— Петрович, ты опять тут?
Из кустов вышел Сашка Косой. Прозвали так не за глаз — глаза у Сашки были оба на месте. А за манеру смотреть куда-то вбок, когда говорил. Вроде и с тобой разговаривает, а смотрит в сторону. Привычка. Выработалась за три условных срока.
— Сижу, — сказал Петрович.
— Чего сидишь-то? Рыба идёт. Щука — во! Лещ — во! Язь прёт — аж вода кипит. А ты сидишь.
— Я на пенсии. Мне можно.
Сашка присел рядом на корточки. Достал из-за пазухи бумажный пакет — семечки. Протянул Петровичу. Тот взял горсть.
— Слышь, Петрович, — сказал Сашка, сплёвывая шелуху. — А вот ты мне скажи. Ты ж всю жизнь рыбу охранял. А сам-то веришь, что от этого толк есть?
— От чего?
— От охраны. От запретов. От твоих рейдов. Ну вот ты меня четыре раза ловил. Штрафовал. Сети отбирал. А я всё равно рыбачу. И сын мой будет рыбачить. И внук. И ничего ты с этим не сделаешь. Зачем тогда?
Петрович помолчал. В реке громко плеснуло — крупная щука ударила хвостом.
— Ты вот что, Сашка, — сказал он. — Ты в детстве муравейники разорял?
— Ну, разорял. Пацаном.
— А зачем?
— Да так. Интересно было. Бегают, суетятся. А ты палкой — раз! И нет муравейника.
— А теперь?
— А теперь не разоряю. Вырос.
— Вот и я про то же. Человек — он не сразу умнеет. Сначала — палкой по муравейнику. Потом — сети в нерест. А потом, глядишь, и совесть просыпается. Я не для того рыбу охранял, чтобы всех переловить. Я охранял, чтобы ты задумался. Хотя бы раз. Хотя бы на минуту.
— И чего? — Сашка перестал грызть семечки. — Задумался я. Три раза думал — на зоне. Думаешь, помогло?
— Нет. Но это потому, что ты думал не о том. Ты думал, как бы не попасться. А надо думать — зачем тебе эта рыба. Ты же не голодный. Ты же не от нужды сети ставишь. Ты ставишь — потому что можешь. Потому что азарт. Потому что река — она как баба: манкая, но с характером. И хочется её победить.
Сашка засмеялся.
— Ну ты скажешь! Баба...
— А что? Прав я или нет?
Сашка посмотрел вбок. Помолчал.
— Может, и прав, — сказал он. — Только легче от этого не становится.
— А и не должно становиться легче. Если легко — значит, не думаешь. А ты думай. Для того и нерест. Чтобы люди остановились. Посмотрели. И подумали.
На тропинке показался третий — Кузьмич.
Кузьмич был самый старый рыбак в округе. Ему шёл восемьдесят первый. Он ходил с палочкой. Глаза уже не те. Уши тоже. Но на реку приходил каждый день. И каждый день садился на одно и то же место — у старой ветлы, где корни нависали над водой.
— Философы, — сказал он, усаживаясь. — Сидите, рассуждаете. А рыба тем временем идёт.
— Ну и пусть идёт, — сказал Петрович.
— Правильно. Пусть идёт. — Кузьмич потянулся за трубкой, но вспомнил, что трубки у него больше нет, и просто сунул в рот травинку. — Я вам, молодым, так скажу. Рыба в нерест — это как человек в любви. Глупая. Ничего не видит. Ничего не слышит. Только зов. Только инстинкт. Её в это время бить — грех. Не потому что закон. А потому что подло. Она ж не за себя — она за продолжение жизни бьётся.
— А я вот слышал, — сказал Сашка, — что в нерест рыбачить запретили не ради рыбы. А ради отчётов. Чтоб начальству красиво показать: вот, мол, заботимся.
— Может, и так, — сказал Кузьмич. — Но ты на начальство не смотри. Ты на реку смотри. Вот она течёт. Тысячу лет текла. И ещё тысячу будет течь. А ты — придёшь и уйдёшь. И единственное, что от тебя останется, — это то, как ты к этой реке относился. Воровал — останешься вором. Охранял — сторожем. А если понимал — человеком.
Сашка помолчал. Потом вдруг встал. Отряхнул штаны.
— Ладно, философы. Пойду я. У меня там сети...
— Какие сети? — встрепенулся Петрович.
— Шучу. Какие сети в нерест? За дурака держите? — Сашка усмехнулся и пошёл по тропинке. Потом обернулся: — Петрович! А ты завтра здесь будешь?
— Буду.
— И я приду. Посидим. Подумаем.
И ушёл.
Петрович и Кузьмич остались вдвоём. Река шумела на перекате. Солнце клонилось к закату. От воды поднимался туман — лёгкий, весенний.
— Ты думаешь, он сети убрал? — спросил Кузьмич.
— Не убрал, — сказал Петрович. — Но уже хоть засомневался. А это — начало.
— Угу. С этого все начинают. Сначала — сомнение. Потом — размышление. Потом — понимание. А потом — просыпаешься старым и думаешь: «Господи, сколько ж я рыбы извёл зря».
— А ты много извёл?
— Я? — Кузьмич задумался. — Много. Очень много. Я в нерест, Петрович, не ловил только тогда, когда спал. А всё остальное время — ловил. Сетями. Бреднем. Динамитом даже — было дело.
— Динамитом? — Петрович поперхнулся.
— А ты думал! Молодой был. Дурной. Казалось — река бесконечная. Сколько из неё ни бери — не убудет. А потом смотрю — нет рыбы. Там, где раньше за час ведро налавливал, — пусто. И тогда я понял.
— Что?
— Что я не рыбу ловил. Я время ловил. Своё. Упущенное. Я думал — рыбой живу, а на самом деле — рыбу прожигал. И себя вместе с ней. Вот так-то.
Они замолчали.
Река текла. Рыба шла. И где-то там, в глубине, под тёмной водой, миллионы икринок опускались на песок. Чтобы через год, через два, через десять лет вернуться. В эту же реку. На этот же перекат. И всё начать сначала.
— Мудрая тварь, — сказал Кузьмич. — Она знает, зачем живёт. А мы — не всегда.
Сашка пришёл назавтра.
И на следующий день. И через неделю.
Сидели втроём на брёвнах. Смотрели на воду. Молчали. Иногда говорили — о рыбе, о жизни, о погоде. И Петрович вдруг заметил, что Сашка перестал смотреть вбок. Глаза стали прямее. Спокойнее.
— Слышь, Петрович, — сказал он однажды. — Я тут подумал. Ты мне тогда сказал — про муравейники. И про совесть. Я сначала отмахнулся. А потом вспомнил: у меня ж внук растёт. Четыре года пацану. Я его на рыбалку хочу сводить. А кого он там поймает, если я всё выгребу? Он же даже не узнает, какая рыба бывает. Он только по картинкам будет знать. А это неправильно.
— Неправильно, — согласился Петрович.
— Вот и я думаю. Может, хватит уже. Может, пора и честь знать.
— Ты сети-то убрал?
Сашка помолчал. Потом кивнул.
— Убрал. Все три. Вчера ещё. Сел на берегу, как вы, и смотрел. Честно скажу — скучно. Но что-то в этом есть.
Кузьмич усмехнулся.
— Не скучно, Сашка. Это не скука. Это — покой. Ты просто забыл, какой он на вкус.
Май кончился. Нерест закончился. Рыба ушла обратно — в большие реки, в озёра. Вода спала. Обнажились берега.
Петрович пришёл на реку в первый день после запрета. С удочкой. Законной. С одной. На червя.
Сел на то же бревно. Забросил. Стал ждать.
Через час пришёл Сашка. Тоже с удочкой. Сел рядом.
— Ну что, — сказал он, — теперь можно?
— Теперь можно, — сказал Петрович.
— А я вот думаю, — сказал Сашка, — может, и не надо? Может, пусть живут? Мы своё уже поймали.
— Ты не путай, Сашка. Одно дело — нерест, когда рыба беззащитная. И другое дело — лето, когда у неё все шансы уйти. Рыбалка — она для того и придумана. Чтобы не только брать. Но и отпускать.
— А ты отпускаешь?
— Иногда.
— А чаще?
— А чаще, Сашка, я просто сижу. Смотрю на поплавок. И думаю. О том, о сём.
— И о чём сегодня?
Петрович помолчал. Поплавок дёрнулся. Но он не подсёк. Дал рыбе уйти.
— О том, что нерест — это не просто размножение. Это урок. Всем нам. Раз в году река напоминает: остановись. Посмотри. Подумай. Чего ты хочешь на самом деле? И стоит ли оно того?
— И стоит?
— По-разному. Но когда сидишь на берегу и смотришь на воду — ответы приходят сами.
Сашка тоже забросил удочку. И тоже не спешил подсекать. Просто сидел. Смотрел. Думал.
А Кузьмич в этот день не пришёл — приболел. Но это ничего. Он своё уже надумал. Теперь очередь была за другими.