Они пришли ночью. Что-то кричали, хватали всех, вытаскивали на улицу.
После тёмного подвала люди морщились от света, спотыкались, падали. Рядом стояли солдаты с собаками. Жуткий лай смешивался с криками фашистов, их смехом и ударами.
Три дня их продержали без еды и воды. Пятнадцать человек. Последних жителей, оставшихся от огромного некогда села. Два деда, три старухи, две женщины и дети. Восемь детей от трёх до двенадцати лет. Ещё один малыш остался в злополучном подполе. Навсегда.
Когда началась война, почти все мужчины ушли на фронт. Через месяц в село пришли наши. Они отступали. Среди воинов оказался и лейтенант, сын нашей бабы Степаниды. Именно он предложил всем уходить вместе с полком.
Уже почти всех переправили. Оставались последние солдаты и пара десятков сельчан. Ждали самолёт. Не успели.
Ночью пришли фашисты. Солдат долго били, издевались. А потом заставили женщин выкопать большую яму возле лесной просеки и свалили туда изувеченных пленных. Живыми.
Долго ещё раздавались звуки из братской могилы. Казалось, что сама земля стонет. Баба Степанида была похожа на приведение. Она уже не могла плакать. Просто сидела на коленях, гладила траву и качалась из стороны в сторону. А когда стоны стихли, встала и ушла в сарай.
После этого стали пропадать фашистские солдаты. То кто-то в лес уйдёт и не вернётся. То кого-то в реке найдут. То кто-то ягодами отравится. Все всё понимали, но доказать не могли.
Хватали, били, требовали сознаться. Но что может сказать обезумевшая от горя мать.
Тронулась умом и красавица села Верка. Как-то ночью толпа пьяных фашистов ворвалась к ней в дом. Сельчане слышали жуткие крики девушки и хохот солдат. Но что они могли сделать. После этого Вера разумом стала как трёхлетний Васютка. Ходила по селу, танцевала, смеялась чему-то. Но разговаривать не могла. Не понимала.
Бабушка Леки после этого сразу обрезала внучке косы, намазала лицо какой-то вонючей грязью и велела на людях постоянно кашлять. Если к ним в сарай приходили фашисты, то талдычила: «Тиф, тиф». Те сразу пугались и уходили.
Но прошло несколько недель. Девчонка была жива, никто больше не заболел. Пришёл к ним молодой симпатичный фашист в белом халате. Надел на лицо марлю и приблизился к настилу, где лежала Лека. Бабушка забилась в угол, прижимая к себе младшего внука Васютку.
— Я Пауль. Доктор. Я тебя смотреть. — проговорил он на ломаном русском и улыбнулся.
— Пропала девка… — тихо вздохнула в углу бабушка.
Пауль внимательно посмотрел на старуху, на мальчика, потом осмотрел девочку. Конечно же, всё понял. Опять взглянул на старуху, покачал головой и вышел. Сказал что-то на немецком толпившимся за дверьми фашистам. Те закричали и разошлись.
— Он тебя не сдал. Сказал, что ты болеешь, но не тифом. — удивлённо пробормотала бабушка. — Неужели и среди них есть нормальные люди.
Прошло пару месяцев. Выпал снег. Сковали реку морозы. Голод навис над жителями села. Даже те скудные запасы, что они успели сделать в первые месяцы войны, забирали фашисты. Дети начали умирать. Умер и дед Афанасий. Замёрзла в своём сарае бабка Миланья.
Сельчане постепенно перебрались все в сарай к Леке и её бабушке. Вместе-то оно теплее. И не так страшно.
Дети плакали от голода. Старики стонали от холода. Верка смеялась. А Лека, Мишка и Маняша за всеми ухаживали. Мишке было десять, его сестре Маняшке всего восемь.
А руководила всеми тётя Мария. Раньше она работала в школе. Учила детей грамоте. Знала немецкий. Но никто не выдал её фашистам. Потому сейчас она была единственной взрослой, которая могла что-то придумать для поддержания односельчан.
Но однажды что-то изменилось.
Фашисты бегали по улице, кричали, куда-то собирались. Потом ворвались в сарай к местным, вытащили всех, оставшихся в живых, и затолкали в подвал одного из домов. И, казалось, забыли. Три дня старики и дети сидели в ледяном помещении в полной темноте.
Первый день они ещё пытались кричать, стучали в крышку, искали способ выбраться. К началу третьего дня сил уже ни у кого ни на что не было.
Вдруг сверху по глазам ударил яркий свет, и людей стали вытаскивать наверх. Лека сорвалась, упала обратно и больно подвернула ногу. Но её снова вытащили за шкирку, чуть не придушив.
Оказалось, что фашистов взяли в кольцо. Бежать можно было только через ту самую просеку, на краю которой была могила наших солдат. Но просека была заминирована. Сами же и натыкали по осени, чтобы наши танки вдруг не прошли. А под снегом уже ничего и не видно.
И вот, еле живых стариков и детей запрягли в плуги и погнали по минному полю.
Лека шла первой. Когда её привязывали, она подняла глаза на фашиста. Пауль. Это тот самый доктор.
— Беги, — прошептал он и сунул ей в руку нож.
Лека удивлённо отпрянула, оглянулась на своих и помотала головой. Всё-таки он хороший. Но глупый. Ну куда ей бежать. Здесь все её родные. Да и не выживет она одна в лесу зимой. Но нож сунула за пазуху.
И вот тянет она плуг по мёрзлой земле. Сзади, справа и слева, оставшиеся в живых старики и дети. Нога болит неимоверно...
Бум. Справа шли Мишка с Маняшей. Их отец где-то воюет. Жив ли. Кто ему расскажет, как погибли его дети. Мать-то их родами ещё до войны умерла.
Бум. Слева шёл дед Степан. Вот и не осталось в их селе мужчин. Только её братик Васютка.
Бум. Опять справа. Оборвался смех несчастной Верки. Отмучилась.
Бум. Нет больше учительницы. Некому будет рассказывать детям в холодном подвале о жарких странах и красочных птицах с хвостами-веерами.
Бум. Нет! Нет больше бабушки и Васютки. Одна она теперь на всём белом свете. Да надолго ли.
Бум. Бум. Бум… Совсем одна. Последняя из всего села.
Ноги уже переставляет на автомате. Холод, кажется, пробрался в каждую клетку её организма, забрался в каждый нерв. Она уже и не чувствует боли в ступне. Кажется, что Лека превращается в Ледяную деву. Ту самую, о которой ходят легенды в их местности. Сказки, которыми пугали малышей, чтобы не ходили в лес зимой. Ту самую, которая забрала и родителей самой девочки в прошлом году.
Фашисты что-то кричат. Ругаются. Собаки лают. Но девочка слышит только замирающий стук своего сердца.
Шаг. Стук. Шаг. Стук. Шаг. Шаг. Стук. Шаг. Шаг. Стук…
Что-то торчит из снега. Это же минный штырь. Значит, ей нужно туда. Будет последний бум. И сразу станет хорошо. Может быть, сначала немного больно, но потом точно хорошо. Не будет голода, не будет мороза, не будет боли в душе, не будет проклятых фашистов…
И тут в голове мелькает мысль. Ужасная, но правильная. Почему она (Лека) должна погибнуть, а они, те, кто сзади, будут жить. Нет! Она обойдёт это место. Специально обойдёт. Пусть на мине подорвутся те, кто издевался над солдатами, над Веркой. Те, кто заперли их в холодном подвале. Те, кого не звали в нашу страну, но они пришли и всё разрушили. Жаль, что одна мина не убьёт их всех. Но кого-то точно убьёт.
Лека обошла мину, сделала ещё пару шагов и упала. И даже не поняла, что упала. Ей казалось, что она продолжает идти.
Стук.
Стук.
Ст...
Подбежал какой-то фашист, начал что-то кричать, перевернул её лицом вверх.
Как странно. Лека видела себя со стороны. Откуда-то сверху. И она ужаснулась. Неужели это она? Эта, почти седая старуха, с белёсыми глазами и белыми губами — она? Та самая двенадцатилетняя девочка, теперь — старуха?
Когда фашист переворачивал тело ребёнка, её правая рука осталась на груди слева. А под ладонью блеснул нож. Солдат испугался и проткнул мёртвое тело штыком. Прямо через руку в сердце.
И вот тут с Лекой что-то случилось. Жуткий вой вырвался у неё из груди. Ветер. Это был сильный ветер. Он поднял весь снег, закружил, завыл. Сотни, тысячи льдинок острыми ножами впивались фашистам в лицо, руки, забирались под шинели, срывали шапки.
И они начали стрелять. Просто, наугад. В русских, которых не было рядом. Но был страх. Одуряющий страх. А попадали друг в друга.
Лека поднялась выше. Вдали она увидела самолёт. Наш, со звездой и с кучей бомб. Самолёт летел чуть правее. Но для Ледяной девы нет ничего невозможного. Небольшая метель вокруг кабины. И…
Всё стихло. Стихло вокруг бомбардировщика, который уже подлетал к просеке. Улеглась метель и над самим лесом. Как будто и не было никакого бурана. Но зато хорошо стала видна вражеская техника, что стояла возле братской могилы наших солдат.
Бомбы сделали своё дело. Через пятнадцать минут в живых не осталось никого.
Хотя нет. Пауль… Он сидел на коленях возле маленькой девочки и плакал. Штык валялся в стороне. Ни один осколок бомб, ни один ледяной нож не коснулся его.
Бум… И красное пятно растекается по спине Пауля. Последняя пуля умирающего командира досталась врачу, которого тот принял за советского солдата. Доктор погиб от немецкого страха.
Лека опустилась на землю. Кто она теперь? Что ей теперь делать?
***
Я проснулась резко. Сердце стучало в груди как сумасшедшее. За окном только занимался рассвет. Вечерняя метель стихла. Свет фонаря тускло освещал комнату. По стенам мелькали какие-то тени.
Жутко зачесалась правая ладонь. Я подняла руку, взглянула на свой шрам…
Я такой родилась. С седой прядью и шрамиком на правой ладони. Небольшой, круглый бугорок, как будто от укола шилом. Мама хотела свести. Можно было сделать какую-то там операцию, но я всегда сильно начинала болеть и кашлять. После третьей попытки мама махнула рукой. Его всё равно не сильно видно и ничем не мешает.
Когда я стала себя осознавать, то часто видела во сне какие-то кошмары. Но утром ничего не помнила. Тоже пытались лечить. И тоже безрезультатно. Вскоре я привыкла и уже удивлялась, если ночь проходила спокойно. А в подростковом возрасте всё прошло само.
Зато началось какое-то странное чувство, что я что-то забыла важное. Очень важное. В тридцать лет даже ходила к гипнотизёру. Потом к разным медиумам. Но и это не помогало. Только деньги зря потратила.
А сейчас что-то изменилось.
Я всё вспомнила. Это был не сон. Это была моя память. Память меня в прошлой жизни.
Бабушка как-то рассказывала, что маленькой жила в большом селе. Где — не знает. Во время войны их эвакуировали. Её бабушка осталась в селе с двоюродными братом и сестрой. А мою бабушку с её мамой отправили в тыл. Но обоз обстреляли самолёты. Выжили несколько солдат и она: пятилетняя девчушка. Солдаты сумели потом дойти до своих. И еле живую малышку принесли. А потом был детский дом.
Неужели бабушка — единственная оставшаяся в живых из тех людей. Да ещё и родственница Леки и Васютки. Неужели я — это та несчастная девочка, что умерла на лесной просеке, а шрам на ладони — это память о штыке, котрый проткнул ей руку и сердце.
И что делать теперь мне? Искать? Найти, рассказать, похоронить по-человечески?
Ладонь опять зачесалась. А в темноте мелькнул силуэт девочки и вылетел в окно.
Да! Найти! И главное — помнить!
ПС: Все изображения сгенерированы в системе GigaChat
На все тексты имеются свидетельства авторского права.
(Художественное произведение, все совпадения случайны)
Благодарю за 👍 и подписку! Пусть Вас окружает добро🩷