Вот же странные порой события происходят, да настолько странные, что и поверить невозможно. Представляете, однажды летним вечером на веранде загородного дома за чашечкой чая встретились непримиримые соперники, если не сказать враги — Патриот и Космополит. Я бы и сам не поверил, если бы рядом не сидел.
И, как водится в таких ситуациях, завели они беседу о судьбах и призваниях, о высоте полёта слов и смысле бытия. Обычное дело — блистать глубокими познаниями словесности и тонкостью мышления под луной.
— Мы Богом созданы творцами по образу и подобию Его, — восторженно «стартовал» Космополит, — свои фантазии мы воплощаем в реальность и играем в неё, как лицедеи.
— Лицедеи… — усмехнувшись, повторил Патриот, — а может лицемеры? Игруны все лгут! Своё лицо они давно забыли…
— Позволь мне уточнить,— прервал его Космополит, — ты их напрасно ставишь рядом, они так бесконечно далеки…
— А в чём же разница? Всего две буквы! Звучат слова настолько схоже, что можно перепутать одно с другим. Три слога с ударением на третий и один общий герой — лицо, с которым вечно что-то происходит. Оно, меняясь, призывает верить в свою притворную игру, — возразил Патриот.
Но Космополит упорно стоял на своём:
— Есть разница в деталях: «лице-дей» делает, создаёт образ и не скрывает обман — работа такая. «Лице-мер», напротив, тщательно свою игру скрывает и примеряет не какой-нибудь, а подходящий «по погоде» образ!
— А-а, — махнул рукой Патриот, будто отбиваясь от назойливой мухи, — оба живут обманом! Только актёр по сценарию, а лицемер сам сценарист. Вот и вся разница.
— Но лицедей своей игрой стремится всем открыть глаза, а лицемер, напротив, всем их закрывает… — усмехнулся Космополит.
— Ты знаешь, кое-кому их лучше закрывать. Тем, у кого мозг не созрел, кто свято верит в возмутительную чушь, часто исходящую от тех же лицедеев, — ехидно парировал Патриот.
— Так не прибавится ума у тех, кому глаза закрыли, им и шагу без поводыря не сделать. И чем искуснее притворство лицемера, тем больше множится число слепцов. Ведь так?
— По мне, так лучше пусть слепцы, чем отщепенцы. Слепцов заботливо поправим и правильной дорогой поведём. А вот прививка зла — опасная затея! Кто знает от кого беды случится больше?
— Вот-вот: «поправим, поведём» — так лицемерие и пробирается во власть. Указом отменили зло в искусстве. Как просто запретить, как будто его нет! А будет ли добро без зла добром? Оно лишь потому добро, что против зла стоит и за себя готово драться.
—Так всё для пользы дела! Добро само не победит! И почему бы не помочь? Пусть даже лицемерием, ведь важен результат, — Патриот, как всегда, был однозначен в своих аргументах.
— Но только вот хорош не тот, кто о грехе не знает, а тот, кто его не творит! Важен осознанный выбор, и если лицедейство это вакцина, то лицемерие — смертельный яд. Глаза слепцы когда-нибудь откроют и вера в розовый безгрешный мир тотчас умрёт.
Всё громче спорили они, не уступая друг другу в красноречии и смысле. Их спор раскатом грома разлетался по ночному небу, до всех желая достучаться.
Желание исполнилось! В самый разгар их интеллектуальной битвы внезапно из кустов появился разбуженный их криком Маузер и расстрелял обоих.
— Не важен правильный ответ, важнее страх и преклонение, — зловеще произнёс Маузер, — и жить ты должен так, чтобы тебя не замечали.
От страха я забился в самый дальний угол, куда не падал свет из-за густой листвы и затаил дыхание. Но он всё равно меня заметил и тихо произнёс:
— И ты…
Не знаю, откуда взялись силы, но пока пуля скользила по стволу, я кинулся прочь в заросли. Я бежал, не разбирая дороги, повинуясь больше инстинкту, нежели разуму. Ноги цеплялись за высокую траву, и я терял координацию. В результате шлёпнулся лицом в землю и застыл.
Маузер стоял надо мной и почему-то медлил с расправой.
— Ну, стреляй же, гад! — заорал я, скрипя песком на зубах.
— Боишься? Боишься, — почти пропел Маузер, — да живи! Из ста таких, как ты достаточно убить двоих, остальные будут бояться. А правда не имеет значения. Значение имею я! И половина оставшихся, возжелают занять моё место. Остальные предадутся смирению.
— Но почему именно этих? Космополит, понятно, всё по сторонам глазеет, но как же Патриот?… Он-то всегда за власть!
— Ну, не скажи! Вот конкретно этот спорил. Спорит, значит, мыслит, а мысли сеют сомнения. Сомнения могут привести к неповиновению. Да и вообще… такими трудно управлять.
Маузер внезапно подобрел, видно самому понравился столь филигранный пассаж и он продолжил:
— Есть чудаки, влюблённые в друзей, родню, свою страну, но всех важнее те, кто любит больше государство — аппарат, частью которого являюсь я. Ну да, есть лицемеры. Зато они отлично знают, кого, когда любить. И не важно, как они называются — либо они любят власть, либо она их не любит!
Тут Маузер прервал поток своих философских рассуждений и с угрозой в голосе спросил:
— А ты здесь кто?
