Девочки, вот моя история с мужем Андреем. Вроде бы он взрослый мужчина, но все же не был готов к СВОЕМУ ДЕКРЕТУ.
Скажу честно: я смеялась, когда Андрей впервые озвучил эту идею. Это было за ужином, через три месяца после рождения нашей дочери Миры. Я сидела в пижаме с пятном от смеси на плече, не мылась уже второй день (не потому что не хотела, а потому что Мира просыпалась каждый раз, когда я пыталась сделать шаг в сторону ванной), и под глазами у меня были такие круги, что можно было изучать фазы луны.
«Я беру декрет, — заявил Андрей, отодвигая тарелку с остывшим ужином. — На три месяца. Хочу понять, как это — быть с ребёнком целый день».
Я подняла на него глаза. В них читалось что-то среднее между любопытством и едва скрываемым превосходством.
«Ты сидишь дома, — продолжил он. — Кормишь, гуляешь, укладываешь. Не пойми неправильно, я знаю, что ты устаёшь. Но, честно говоря, я не понимаю, почему это так выматывает».
Он не сказал «курорт». Но это слово витало в воздухе между нами. Я видела, как он общается с коллегами по видеосвязи: «Да, жена в декрете, отдыхает». Я слышала, как он говорит друзьям: «Ну, она с малышкой, ничего сложного, главное — режим». В его голове декрет был чем-то вроде длительного оплачиваемого отпуска с милым бонусом в виде младенца.
Я улыбнулась и сказала: «Хорошо, давай попробуем».
Первый день начался бодро. В 6:00 Андрей вскочил с кровати, победно сжал кулак и объявил: «Сегодня я покажу, как это делается!» Мира проснулась в 6:15. Я лежала в спальне и слушала.
Сначала было тихо. Потом — громкое, уверенное «Ну что, малышка, идём завтракать!». Потом — недоумённое «Ты что, не хочешь?». Потом — паническое «Мира, ну пожалуйста».
Через сорок минут он вошёл в спальню с красным лицом и Мирой на руках, которая кричала так, будто её лишили всех радостей жизни. Я взяла дочь, и она мгновенно успокоилась. Андрей смотрел на это с лёгкой обидой.
«Привыкнет», — сказала я. И ушла в душ.
К обеду второго дня Андрей выглядел как человек, который прошёл пешком через всю страну. Под глазами у него залегли тени (те самые фазы луны, которых я лишилась, когда он заступил на вахту). В гостиной царил хаос: пелёнки висели на спинке стула, пустышка лежала под диваном, а на столе стояла нетронутая чашка кофе.
«Она не спит, — сказал он осипшим голосом. — Я укачивал её два часа. Два часа, Катя! Она засыпала, я клал её в кроватку, и через пять минут — ор».
Я кивнула. Я знала это. Я знала это так хорошо, что могла бы нарисовать график зависимости Мириного сна от времени, проведённого на руках.
«Ты не пробовал дать ей смесь?» — спросила я.
Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему покормить дочь песком. «Я хочу, чтобы она была на грудном вскармливании».
«Андрей. У тебя нет груди».
Это был аргумент, против которого он не нашёл возражений.
К концу первой недели он перестал говорить о том, что декрет — это легко. Он говорил о том, что Мира «специально» просыпается, как только он садится поесть. Что она «знает», когда он собирается в туалет. Что у неё «встроенный радар» на момент, когда он закрывает глаза.
Он перестал звонить коллегам. Перестал отвечать на сообщения в рабочие чаты. Он вообще перестал что-либо делать, кроме как кормить, пеленать, укачивать и вытирать слюни.
«Я не понимаю, — сказал он однажды вечером, глядя в одну точку. — Ты делала это три месяца. Три месяца. И ни разу не сказала, что это…»
Он не договорил. Но я знала, что он хотел сказать: «Ад».
Самое смешное случилось на второй неделе. У Миры начались колики.
Я помню этот вечер. Андрей сидел на кухне, держал дочь вертикально и гладил её по спинке. Мира плакала. Не просто плакала — она заходилась в крике, поджимала ножки, выгибалась дугой. Андрей был бледен. Он выглядел так, будто сам вот-вот заплачет.
«Я не могу её успокоить, — сказал он. — Я перепробовал всё. Тёплый компресс, массаж, водичку, выкладывание на живот. Ничего не помогает».
Я молча достала из шкафа коробку. Достала бутылочку — стеклянную, с широким донышком и мягкой соской Thyseed. Я купила её ещё до родов, по совету подруги, но пока не использовала — хотела, чтобы Мира привыкла сначала к груди.
«Что это?» — спросил Андрей.
«Антиколиковая бутылочка, — сказала я. — У неё специальный клапан на дне, который выпускает лишний воздух, пока малыш пьёт. Воздух не попадает в молоко, и колик становится меньше».
Я налила в неё тёплую смесь, проверила температуру на запястье и протянула Андрею. Он взял бутылочку с такой осторожностью, будто это был хрусталь. Мира, которая за секунду до этого кричала так, что, казалось, стёкла в окнах вибрируют, вдруг замолчала. Она схватила соску — она была мягкая, почти как грудь, из ультрамягкого силикона, разработанного специально для новорождённых — и начала пить. Её личико расслабилось. Ножки перестали поджиматься. Она ела спокойно, без того характерного похлюпывающего звука, который обычно бывает, когда ребёнок заглатывает воздух.
Андрей посмотрел на бутылочку, потом на Миру, потом опять на бутылочку. В его глазах было что-то вроде благоговения.
Мы поменялись ролями ещё на месяц. Андрей стал настоящим профи по части пеленания, купания и ночных кормлений. Он знал наизусть все режимы, все уловки, все хитрости. Он даже нашёл свой собственный способ успокаивать Миру во время колик — включал белый шум и кормил её из той самой бутылочки.
Через три месяца он вернулся на работу. Но он уже не был тем человеком, который уходил. Он стал более терпеливым. Более внимательным. Он перестал жаловаться на усталость после рабочего дня, потому что знал — его усталость не идёт ни в какое сравнение с моей усталостью после дня с Мирой.
И, самое главное, он больше никогда не называл декрет курортом.
Он называл его школой. Школой, где учат терпению, любви и тому, что даже маленькая бутылочка с антиколиковым клапаном может изменить жизнь. Особенно если у тебя на руках кричащий от боли ребёнок, а ты не знаешь, что делать.
Теперь он знает.
И я знаю, что мы справимся. Вместе.