Есть у меня знакомая акушерка. Преданная, между прочим, делу женщина. И вот рассказывает она мне историю, дескать, был у них в отделении случай...с браслетиками.
Тут, уважаемый читатель, надо сперва объяснить про браслетик, а то нынче не каждый и знает, как метят новорождённого человека.
Раньше как было? Раньше младенцу повязывали на ножку клеёнку, а на той клеёнке химическим карандашом выводили фамилию мамаши, отделение и вес. Привязывали всё это обыкновенным бинтиком. Бинтик, конечно, развязывался. Да и чернила были, прямо скажем, не вечные.
В общем, наука над этим важным вопросом крепко подумала и придумала браслетик — пластмассовый, культурный, защёлкивается на ручке. Розовый надевают девочке, голубой — мальчику. Внутрь вставляется бумажная полосочка, и на той полосочке снова пишут от руки. Прогресс прогрессом, однако надписать полосочку всё одно надо живой человеческой рукой.
А придуман весь этот браслетик ровно затем, чтобы в отделении никого и ничего не перепутать.
И вот лежат в одной палате две гражданочки, обе, заметьте, разрешились в один и тот же день, и обе — девочками. Одна гражданочка - Кротова, другая - Воробьёва. Койки рядом, у самого окна. Лежат, радуются, отдыхают от трудов. А на дворе стоит июль, жара, духота такая, что хоть караул кричи.
Надписали девочкам браслетики честь по чести: Кротовой на одну ручку, Воробьёвой на другую. И тут жара эта самая делает своё коварное дело. Полосочка от духоты и от испарины потихоньку поплыла. Буква за буквой. Глядят к вечеру, а на одном браслетике вместо ясной фамилии расплылась синяя клякса, не то «Воробьёва», не то ещё какая-нибудь. Прямо скажем, нехорошо вышло.
Приносят деток на кормление, и сестра разносит по палате свёрток к свёртку. Подаёт она Воробьёвой её девочку. А Воробьёва - мамаша наблюдательная. Посмотрела на дитя раз. Посмотрела другой. И говорит:
— Это не моя.
Сестра так и обомлела.
— Как же это не ваша? Ваша. Вот и по браслетику ваша.
— А я говорю, не моя. У моей нос был пуговкой. А у этой какой-то иной нос. Подменили мне ребёнка!
Тут, уважаемый читатель, и начинается то самое коварство, что я вынес в заголовок. Слово «подменили» в родильном отделении — слово особое, оно как спичка, брошенная в сухой стог.
Воробьёва в слёзы. Кротова на соседней койке тоже в слёзы — за компанию и на всякий случай. Прибежала старшая сестра. Прибежала нянечка. Прибежал откуда-то даже один папаша в наспех накинутом халате, которому тут и быть-то не полагалось.
Поднялся, словом, переполох, какого это тихое отделение отродясь не видывало. Одна мамаша из дальнего угла требует, чтобы и её дитя срочно проверили, другая на всякий случай прижала своего покрепче. И в этой суматохе уже всем понемногу мерещится, будто в палате перепутали разом всех девочек.
И все принимаются искать злодея, и все думают на коварство.
Кто подменил? Зачем подменил? С какой такой корыстью?
Народ ведь до коварства большой охотник: где можно заподозрить простую оплошность, там отчего-то слаще заподозрить злой умысел. Может, кому-то чужая девочка показалась покрепче да поздоровее? Может, тут и заговор, и тонкий злой расчёт?
Послали тем часом за моей знакомой, она в тот вечер как раз дежурила. Пришла она, взяла бумаги, подняла журнал.
Сверяет вес. Сверяет рост. Сверяет, у кого какая родинка и в аккурат на каком месте. Дело, прямо скажем, тонкое и ответственное, почти что следственное. У одной девочки три двести, у другой три четыреста, и всё это записано честь по чести ещё в тот день, когда детки явились на свет. А вот на которой кляксе чья фамилия - поди теперь дознайся.
И тут выясняется самое, можно сказать, основное. Сидит в углу санитарка тётя Шура, помалкивает да тряпку в руках мнёт. А после возьми да и скажи, между прочим:
— Так я ж тут днём полы намывала. Кроватки-то на колёсиках. Я их отодвину, под ними помою, да обратно и переставлю. А куда какую, за всем не уследишь. Перепутала, видать, местами.
И всё. Вот вам и коварство. Вот вам и заговор с тонким расчётом. Никакого злодея, никакой корысти — просто тётя Шура целый день катала кроватки на колёсиках взад-вперёд, а синие чернила от жары взяли да и расплылись по бумажной полосочке.
А как всё ладно сходится, когда вместо страшной тайны берут в руки обыкновенный журнал да больничные весы. Сверили деток по весу: три двести к трём двумстам, три четыреста к трём четыремстам. И обе девочки тотчас нашлись. И обе, разумеется, всё это время преспокойно лежали себе в отделении, и никто никуда не думал пропадать.
Так что коварство, уважаемый читатель, штука весьма обманчивая. Там, где нам мерещится злой умысел да коварная подмена, чаще всего обнаруживается тётя Шура с мокрой тряпкой да химический карандаш, не выдержавший июльской духоты.
Оттого и не следует винить людей в злодействе там, где довольно списать всё на жару да на дешёвые чернила.
Воробьёва свою девочку получила обратно, да и Кротова свою без всякого труда отыскала. Помирились, поплакали, под конец даже посмеялись. Так и закончилось это громкое родильное дело — тихо, буднично, без всякого злодея.
А браслетики с того самого случая, говорят, надписывают уже несмываемым маркером. Прогресс, как ни верти, идёт себе понемногу вперёд. Хоть и не всегда с сухими глазами.