Вентилятор под потолком тесной конторы лениво рубил густой, раскаленный воздух Аделаиды. Леонид Романов, которого здесь все звали просто Лео, сидел за дубовым столом, заваленным колбами, справочниками и папками. Когда-то, в другой, бесконечно далекой жизни, он был блестящим химиком в императорской России. Но грянул 1917 год, красное колесо революции перемололо его лабораторию, и после долгого, изматывающего бегства через половину мира Романов осел на юге Австралии. Химия здесь не приносила больших денег, зато аналитический ум и въедливость сделали его одним из лучших частных сыщиков в городе.
Стук в дверь был тихим, почти осторожным. На пороге возник инспектор местной полиции Галлахер — в штатском, надвинув шляпу на самые глаза. Он пришел тайно: начальство не одобряло связей с русским эмигрантом, но Галлахер знал, к кому идти, когда официальное следствие заходит в тупик.
— Здравствуй, Лео, — тяжело выдохнул инспектор, бросая на стол желтую папку и бумажный пакет. — У нас на пляже Сомертон появился «висяк». С первых же суток.
Романов молча пододвинул к себе отчет о вскрытии, нацепив на нос очки в тонкой оправе. Его взгляд скользил по строкам, написанным убористым почерком патологоанатома: «Острая гиперемия печень и почки переполнены кровью желудок воспален Токсикология: цианиды, алкалоиды, мышьяк — не обнаружены. Смерть от естественных причин?»
— Естественных? У здорового мужчины с такой картиной внутренних органов? Чушь, — тихо произнес Лео с едва заметным акцентом. — Что в пакете?
— Вещи, найденные при нем, — мрачно ответил Галлахер. — Точнее, то, что от них осталось. Кто-то аккуратно, под самый корень, срезал абсолютно все фабричные бирки с его одежды. Ни имени, ни зацепок.
Лео откинулся на спинку скрипучего кресла и прикрыл глаза. В его голове, как в химической колбе, смешивались факты. Жаркое утро, пляж. Идеальная поза трупа, отсутствие следов борьбы. Недокуренная сигарета, выпавшая из ослабевших пальцев. Искалеченные внутренности при идеально чистых анализах крови. Срезанные бирки.
Когда он открыл глаза, в них читалась холодная уверенность ученого, решившего сложное уравнение.
— Ваш патологоанатом искал привычные яды, инспектор. Поэтому ничего и не нашел. Это не самоубийство от отчаяния и не внезапный приступ.
— А что же тогда?
— Это смертельная инъекция. Безупречная, холодная казнь, — Романов постучал пальцем по отчету. — Преступник позаботился о том, чтобы стереть личность жертвы, и выбрал яд, который не оставляет следов для стандартных тестов. Симптомы указывают на мощнейшие сердечные гликозиды. Строфантин. Или, возможно, дигоксин. Они вызывают мгновенную остановку сердца и растворяются в организме, как сахар в воде. Кто бы ни убил этого человека на пляже, он превосходно разбирается в химии. И он знал, что делает.
