Про Александра и Бориса Пастернаков вместе говорят редко. В целом, архитектор-конструктивист мало кому интересен, его фигура не столь заметна на фоне остальной родни. Даже книга, содержащая переписку Бориса с семьёй, лишь про сестер да родителей. Поэтому я хочу поделиться несколькими житейскими фактами про братьев Пастернаков – первых двух детей в творческой семье Розалии и Леонида Пастернаков:
• Детские забавы. У братьев разница в возрасте всего три года, отчего частью абсолютно всех детских забав старшего обязательно был Шура: втроём, вместе с Сашей Штихом, они играли, представляя себя представителями разных профессий, чаще – врачами. В мемуарах Шура горделиво по-детски ручался, что игру придумал кто-то из них, а не взрослые.
• Музыка. Шура, когда семья пребывала в Германии на острове Рюген, где 13-летний Борис начал заниматься с Ю.Энгелем музыкой, какое-то время подглядывал за занятиями брата на пляже. А после тоже захотел, как и Борис, быть музыкантом. Их мама начала обучение Шуры игре на рояле, но у него обнаружились проблемы с запястьем. Даже несмотря на это, он всё равно пытался приобщиться к этому искусству, и позже учился скрипке.
• Гербарий и слежка. Борис, ещё мальчишкой, по гимназическому заданию летом на даче собирал гербарий: «методично и пунктуально», составляя его «очень красиво». Младший брат, из подражательства, решил составлять свой, отчего много времени они проводили на полянах или в заросшем бору. Так однажды ими обнаружилась чужая дача, где кто-то играл музыку. Мальчики обосновали в бору место, где никто не мог их увидеть, и стали приходить туда, слушать чьи-то занятия или же сочинения.
• Лавка пряностей. За границей, в Берлине 1905 года, семья поселилась в пансионе, где изначально занимала три комнаты. Вскоре оказалось, что отцу такая роскошь не по карману, мальчиков переселили в комнатку на первом этаже, прямо позади фруктового магазинчика. Они прозвали её в память Диккенсова романа – «Лавкой пряностей», ведь в ней пахло с магазинчика корицей, ванилью, перцом и фруктами. Весь год в Берлине братья прожили там: Борис давал уроки на стареньком пианино старшей дочке владелицы магазинчика за то, чтобы играть на нем самому, Шура же иногда заменял владелицу – Frau Witwe – за прилавком с особым энтузиазмом, отлынивая от учебных занятий и убегая в фантазии или чтение книг.
• "Любимый" зять. Когда младшая сестра Жоня (Жозефина) вышла замуж за троюродного брата – банкира Федора Карловича Пастернака, который был старше её на ~20 лет, то Шура и Борис ужаснулись случившемуся, написав резкие письма семье в Германию. Эти письма перехватили родители, не показав Жозефине. С тех пор имя зятя в переписке братьев стало эвфемизмом к тошноте: «тут-то и накатывает Федя» писал 16 сентября 1922 года Борис к Шуре про морскую укачку на корабле.
• Совет по браку. Именно у старшего брата (уже женатого к тому моменту), а не у родителей, Шура просил в январе 1923 года совета по поводу своего брака: он жаждал жениться на давно ему и семье знакомой Ирине Вильям-Вильмонт, но очень много волновался насчёт того, что она не еврейка и что брак погасит их любовь бытом. Борис же, пребывавший тогда в Германии у родни, отвечал ему длинным письмом, в котором были такие слова: «Дорогой Шура! Меня очень огорчает все то, что у тебя сейчас по твоей собственной вине творится. Ты не удовлетворяешься тою пропастью мрачнейшего анализа и взвешиванья, которые ты уложил уже сам на это дело. Теперь ты привлекаешь к этому плодотворному занятью еще и нас шестерых. Разве тебе не ясно, что сколько бы ты ни разбирал и не раскладывал этого дела, этот разбор его ни на шаг не подвинет. Тебе же прекрасно известно, что все будут на седьмом небе от радости, когда ты женишься, и что все, в особенности мы с Женей, И<рину> Н<иколаевну>! очень любим. Тебе ведь это хорошо известно. Однако ты ждешь и ищешь не этого, тебе во что бы то ни стало занадобился совет. Между тем я не советую и тебе самому советоваться с собою в этом вопросе. <...> ...брак — осмысленнее и вернее любви, ближе, так сказать к житейскому побыту, к обыденщине и посредственности нашей».
• Волхонка. После того, как родители эмигрировали, квартира на Волхонке осталась Шуре и Борису. Старший в то время женился и, едва успел уехать за границу, чтобы познакомить родню с Женей, как объявляется выселение из квартиры – в доме желали сделать общежитие для Сельхоз академии. Шура, оставшийся на Волхонке, тут же принялся хлопотать за её оставление. Только после удачного исхода хлопот он сообщил о произошедшем Борису в Германию. Впоследствии, до того, как Шура съехал на Гоголевский бульвар в дом, который сам же и проектировал, братья жили семьями в квартире, деля скромные квадраты на шестерых: Шура-Ирина и их сын Федя; Борис-Женя и их сын Женечка.
• Сыновья. Женёнок (Евгений Борисович) вспоминал, что, будучи старшим, нянчился и играл с двоюродным братом Федей (Федор Александрович). Они выросли рядом, то и дело проводя вместе лето или выходные.
• Самоубийство. Тяжёлый, длинный, но всё же важный эпизод. Борис, как известно, пытался покончить с собой лишь однажды – в феврале 1932 года, считая, что его смерть станет счастливым исходом для его семьи (в частности – бывшей тогда уже жены Жени) и семьи Нейгаузов (Зинаида Нейгауз желала уйти от мужа к Пастернаку). Об этой неудачной попытке самоубийства, кончившейся тем, что Зинаида спасла Борису, выпившему йод, жизнь, он рассказал только трем людям: Жоне, Ирине и брату. Изначально, как признавался сестре, хотел сказать только Жене и «Шуриной Иринушке» – вероятно, из тех соображений, что ему давалось доверительное общение с женщинами легче, чем с мужчинами, оттого даже не поделился ни с кем из друзей. Жене, по понятным причинам, Борис ничего не рассказал. Шуре говорить не хотелось, даже несмотря на то, что именно благодаря ему жизнь старшего в последние несколько месяцев того года была хоть сколько-нибудь терпимой и удобной – Борис и Зинаида жили у Шуры и Ирины, участливо вовлечённых во всю эту сердечную драму, два месяца. Однако, когда Б.Л. пришел к Ирине, первая попытка конфиденции с ней без брата показалась настолько незаслуженно обидной, что он не стал их разделять. Реакцию Шуры старший описал кратко: «Шура расплакался, обнял меня и долго целовал». Вероятно, это было для А.Л. сильным потрясением, неожиданным даже при всей импульсивности Бориса.
Братья Пастернаки провели бок о бок почти всю свою жизнь: делили одну комнату детьми и подростками, делили одну квартиру взрослыми мужчинами, поддерживали друг друга в самые мрачные моменты жизни. Воспоминания Александра передают то тепло, что он пронёс с собой через всю свою жизнь, по отношению к семье, а письма Бориса сквозят привязанностью к родне. После отъезда сестер и родителей они остались друг для друга самыми близкими, несмотря на различия и разногласия.