18 декабря 1940 года Адольф Гитлер подписал директиву Верховного главнокомандования вермахта № 21, которой суждено было стать одной из самых авантюрных и чудовищных страниц в военной истории. Документ, получивший кодовое наименование «Барбаросса», не был рядовым оперативным планом войны. С первых же строк в документе формулируются предельно откровенные задачи : «Основные силы русской сухопутной армии, находящиеся в Западной России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено».
Корни плана уходили в эйфорию лета 1940 года. Разгром Франции, считавшейся сильнейшей сухопутной державой Европы, за шесть недель породил в германском генералитете опасную иллюзию вседозволенности. Если до этого момента война с СССР рассматривалась Гитлером скорее как идеологическая неизбежность отдаленного будущего, то после Компьенского перемирия фюрер уверовал в возможность решить «русскую проблему» немедленно.
Уже 21 июля 1940 года на совещании в Бергхофе он потребовал от главнокомандующего сухопутными войсками Вальтера фон Браухича и начальника генштаба Франца Гальдера начать проработку восточной кампании, ориентировочно назначив ее начало на весну 1941 года. Гитлер исходил из порочной логической цепочки: Англия продолжает сопротивление только потому, что надеется на Советский Союз и Соединенные Штаты. Стоит уничтожить СССР, как Англия лишится последней континентальной надежды, а Япония свяжет силы США на Тихом океане. Таким образом, нападение на Советский Союз виделось Гитлеру не открытием Второго фронта, а быстрым, решительным ударом, который парадоксальным образом должен был завершить войну с Британской империей.
Необходимо отметить, что этот период — от черновой проработки и ожесточенных штабных споров до окончательного утверждения плана — подробно освещается на страницах «Военного дневника» начальника генерального штаба сухопутных войск Франца Гальдера.
Первые наброски были сделаны в его же штабе. 22 июля 1940 года Гальдер, вернувшись с совещания у Гитлера, записал: «Русская проблема будет разрешена наступлением. Следует продумать план предстоящей операции и взвесить необходимые для нее силы». Фюрер тогда еще не определил точных сроков, но указал, что кампания займет пять месяцев, и что лучше всего начать ее в мае 1941-го. Гальдер сразу же поручил начальнику штаба 18-й армии генерал-майору Эриху Марксу подготовить проект, который был представлен уже 5 августа 1940 года.
Документ Маркса, известный как «План Ост», предлагал решающее наступление севернее Припятских болот с направлением главного удара на Москву, сковывающей операцией на юге, и выходом к концу осени на линию Ростов — Горький — Архангельск. Однако Гальдер, ознакомившись с проектом Маркса, нашел его слишком прямолинейным и географически ограниченным. Он отмечал, что необходимо с самого начала создать угрозу флангам русских в Прибалтике и на Украине, чтобы не дать им возможности отступить вглубь страны.
Уже в сентябре 1940 года к детальной штабной игре подключился первый обер-квартирмейстер (заместитель начальника Генштаба) генерал-лейтенант Фридрих Паулюс. Именно под его руководством к концу ноября было смоделировано классическое разделение сил вторжения на три группы армий.
В своей записи от 5 декабря 1940 года, Гальдер приводит произнесенное во время совещания абсолютно недвусмысленное заявление фюрера о конечной цели операции: «Уничтожить жизненную силу России. Не должно оставаться никаких организаций, способных к возрождению». Эта формула окончательно и на высшем политическом уровне закрепила переход от «разгрома войск противника» к тотальной ликвидации государственности и цивилизационного потенциала целой страны. Ни о каком перемирии или сепаратном мире речь не шла в принципе.
Запись Гальдера фиксирует и конкретные военно-политические решения по коалиции: к участию в нападении твердо привлекались Финляндия и Румыния, что давало выгодный северный и южный плацдармы, тогда как Венгрия на тот момент оставалась за скобками — фюрер явно не желал раздавать авансы венгерским ревизионистам до начала боевых действий. Особое внимание было уделено арктическому флангу: в деталях обсуждалась рискованная логистическая операция по переброске одной дивизии из Нарвика по железной дороге через Швецию для усиления двух горных дивизий генерала Дитля, наступавших из Заполярья. Задача этого экзотического для континентальной войны соединения была сформулирована четко — выход на побережье Северного Ледовитого океана с целью перерезать Кировскую железную дорогу и отсечь Кольский полуостров. Этот пункт свидетельствовал о стремлении Гитлера воевать на тотальное окружение даже в самых малодоступных тундрах.
В дневниках Гальдера мы находим и детали чисто технической подготовки. 13 декабря 1940 года после совещания с начальниками штабов групп армий он записывает вывод: «Все участники совещания едины в убеждении, что русская кампания не продлится дольше 8–10 недель. Глубина оперативного пространства кажется управляемой при условии, что основные силы русских будут разгромлены в приграничных сражениях».
28 февраля 1941 года Гальдер фиксирует завершение первого этапа оперативного развертывания; он удовлетворен темпами сосредоточения войск у восточных границ Рейха. Однако уже в мае 1941 года в дневнике начинают проскальзывать тревожные ноты, касающиеся разведданных. Гальдера беспокоит, что агентурные сводки абвера свидетельствуют о переброске русских дивизий из внутренних округов к Днепру.
28 апреля он с плохо скрываемым недоумением записывает: «Сообщают, что русские начали серьезное укрепление границы и минирование мостов. Очевидно, они что-то подозревают». Но в конечном счете привычка к шаблону «французской кампании» перевесила: генерал убеждал себя, что даже если внезапность утрачена, немецкое оперативное превосходство гарантирует быстрый разгром противника, который, по его же более ранним заметкам, «является колоссом на глиняных ногах». Самонадеянность Гальдера, как и всего офицерского корпуса, была тотальна: даже зная о советских мобилизационных приготовлениях, они не допускали мысли, что эти приготовления могут поставить под угрозу весь план.
В оперативном отношении «Барбаросса» представлял собой квинтэссенцию теории «молниеносной войны». Главный замысел состоял в том, чтобы серией глубоких танковых охватов рассечь, окружить и уничтожить основные силы РККА в приграничной полосе западнее рек Западная Двина и Днепр, не допустив их организованного отхода вглубь страны. Ставка делалась на колоссальную концентрацию сил на узких участках прорыва.
Группа армий «Север» под командованием генерал-фельдмаршала Вильгельма фон Лееба, имея в своем составе 16-ю и 18-ю полевые армии, а также 4-ю танковую группу Эриха Гёпнера (всего около 29 дивизий, включая 3 танковые и 3 моторизованные), должна была наступать из Восточной Пруссии через Прибалтику, с ходу форсировать Западную Двину и стремительным броском захватить Ленинград, лишив советский флот баз на Балтике.
Перед группой армий «Центр» генерал-фельдмаршала Федора фон Бока стояла самая амбициозная задача. На направлении главного удара сосредоточивались 4-я и 9-я полевые армии, а также две танковые группы – 2-я генерал-полковника Гейнца Гудериана и 3-я генерал-полковника Германа Гота. Этот гигантский кулак, насчитывавший 50 дивизий, в том числе 9 танковых, 6 моторизованных и 2 моторизованные бригады, нацеливался на Белостокский выступ, который глубоко вдавался на запад. План «Центра» предполагал классические «канны»: танковые клинья Гудериана и Гота должны были прорвать оборону по флангам выступа и сомкнуться в районе Минска, создав котел для 3-й, 4-й и 10-й советских армий. Далее, не снижая темпа, следовало форсировать Березину, захватить Смоленск и открыть прямую дорогу на Москву. Предполагалось, что захват столицы парализует политическое управление страной и станет психологической кульминацией кампании.
Группа армий «Юг» под командованием генерал-фельдмаршала Герда фон Рундштедта, самая многочисленная (57 дивизий, включая 5 танковых, 3 моторизованные, а также словацкие, венгерские, румынские и итальянские контингенты), разворачивалась от Люблина до устья Дуная. 1-я танковая группа генерал-полковника Эвальда фон Клейста должна была, действуя в тесном взаимодействии с 6-й и 17-й полевыми армиями, рассечь советские войска во Львовском выступе и на Западной Украине, не допустив их отхода за Днепр, и овладеть Киевом – центром советской промышленности и продовольственного снабжения.
На крайнем севере отдельная армия «Норвегия» Николауса фон Фалькенхорста нацеливалась на Мурманск и Кировскую железную дорогу. Всего для осуществления «Барбароссы» было выделено 152 германских дивизии (из них 33 танковых и моторизованных), что составляло почти 80% полевой армии Рейха, и две трети Люфтваффе – около 2770 боевых самолетов под общим командованием рейхсмаршала Геринга.
С учетом сателлитов общая численность сил вторжения превышала 5 миллиона человек, около 4300 танков и штурмовых орудий, 47,2 тыс. орудий и миномётов, 4980 боевых самолётов и свыше 190 боевых кораблей. Никогда прежде в истории такая масса войск и техники не развертывалась на одном стратегическом направлении.
Тем не менее, чисто военный план был лишь внешней оболочкой. С самого начала разработки «Барбаросса» задумывался гитлеровским режимом не как вынужденная военная кампания, а как война на уничтожение (Vernichtungskrieg), призванная стереть с лица земли советскую государственность, уничтожить носителей коммунистической идеологии и расчистить «жизненное пространство» для арийской расы. Эта идеологическая надстройка была формализована в серии преступных приказов, принятых еще до 22 июня 1941 года.
Ключевым документом стал указ о военной подсудности в районах, подлежащих оккупации в рамках операции «Барбаросса», подписанный 13 мая 1941 года. Этот указ фактически освобождал солдат и офицеров вермахта от любой уголовной ответственности за преступления против мирного советского населения. Партизан предписывалось уничтожать на месте без суда и следствия, а любые действия военнослужащих против гражданских лиц не подлежали обязательному преследованию, если только они не угрожали воинской дисциплине.
Следующим шагом стал приказ «О комиссарах» от 6 июня 1941 года, требовавший от войск при захвате в плен немедленно расстреливать всех политработников Красной Армии как носителей «большевистской заразы», не предоставляя им статуса военнопленных. Эта директива напрямую нарушала все нормы международного права и превращала вермахт в инструмент геноцида.
Генералы не возражали. Более того, генерал-фельдмаршал фон Браухич в приказе от 28 апреля 1941 года «Порядок использования полиции безопасности и СД в составе армии» легализовал деятельность айнзацгрупп СС в ближайшем тылу наступающих войск.
Четыре айнзацгруппы (A, B, C, D) общей численностью около 3000 человек целенаправленно следовали за армиями для массового истребления еврейского населения, партийного актива, цыган и «асоциальных элементов». Таким образом, план «Барбаросса» сознательно и цинично превращал Восточный фронт в арену тотальной дегуманизации, где регулярная армия должна была решать не только боевые, но и карательные задачи. Профессиональный корпус германского офицерства, присягнувший фюреру, принял эти вводные без существенных протестов, а многие генералы, как Гёпнер или Рейхенау, стали ревностными исполнителями преступных директив.
Параллельно с оперативным и идеологическим сегментами разрабатывался детальный экономический план ограбления оккупированных территорий. Еще до подписания директивы № 21 Герман Геринг как уполномоченный по четырехлетнему плану дал указание приступить к расчету продовольственных балансов. В результате был разработан так называемый «План Ольденбург» (позже — Экономический штаб «Ост»).
Экономическая доктрина была невероятно проста, но и от того не менее чудовищна: Германия, в условиях британской морской блокады, остро нуждалась в зерне, мясе, масле и стратегическом сырье для продолжения войны. Предполагалось, что ресурсы Украины, Кубани и Кавказа будут направлены на снабжение вермахта и рейха, даже если это обречет на голодную смерть миллионы местных жителей.
2 мая 1941 года на совещании статс-секретарей министерств и ведомств в Берлине было согласовано, что «весь вермахт на третьем году войны будет снабжаться продовольствием за счет России. При этом, несомненно, десятки миллионов людей умрут от голода».
23 мая автор проекта продовольственного ограбления СССР, приближенный к Гитлеру и Герингу статс-секретарь Герберт Бакке представил «Директивы по экономической политике» (План голода), где описывал механизм ограбления, заявляя, что «великороссы, все равно при царе или при большевиках, всегда остаются основным врагом не только Германии, но и Европы», а население СССР, «в особенности городское население, столкнется с величайшим голодом. (…) Многие десятки миллионов людей станут лишними и умрут или вынуждены будут переселиться в Сибирь».
Конкретно предполагалось изолировать лесную зону России (Север и Центр) от поставок продовольствия с юга, перенаправив все потоки на нужды Рейха. Откровенным было и планирование будущей колониальной администрации. Согласно проектам Альфреда Розенберга, назначенного министром по делам оккупированных восточных территорий, СССР подлежал расчленению на рейхскомиссариаты: Остланд (Прибалтика и Белоруссия), Украина, Кавказ и Московия. Эти образования должны были управляться как колонии, с тотальной германизацией Прибалтики и Крыма и уничтожением промышленного потенциала Центральной России. Хотя полноценный «Генеральный план Ост» с его математически выверенными цифрами депортации и уничтожения десятков миллионов славян был формализован несколько позже, его идеологический фундамент был заложен именно в штабных кабинетах весной 1941 года. Армия вторжения шла на Восток не только для того, чтобы победить врага в бою, но и для того, чтобы немедленно приступить к демонтажу советской экономики и инфраструктуры, подготовив почву для немецкого плуга.
Однако возникает закономерный вопрос: насколько вся эта чудовищная по масштабам и детализации подготовка была секретом для советской стороны? Сегодня, опираясь на рассекреченные архивы внешней разведки и военной контрразведки, можно утверждать: советское руководство было информировано о германских планах с самого начала их разработки. Советская агентурная сеть в Европе действовала чрезвычайно эффективно, и информация о готовящейся агрессии поступала по множеству независимых каналов непрерывным потоком.
Уже в сентябре 1940 года из Берлина поступило сообщение от «Корсиканца» (Арвид Харнак, старший правительственный советник в министерстве экономики Рейха), в котором прямо говорилось о том, что в военных кругах упорно говорят о подготовке восточного похода против Советского Союза. В октябре 1940 года аналогичную информацию передал «Старшина» (Харро Шульце-Бойзен, офицер разведывательного отдела Люфтваффе).
В феврале-марте 1941 года шквал донесений о выдвижении германских дивизий к советским границам шел от пограничной агентуры НКВД, от военных атташе в Берне, Бухаресте и Токио. Особую роль сыграла группа Рихарда Зорге («Рамзай»), которая 10 марта 1941 года передала из Токио сведения о том, что война начнется в мае, а затем, 15 июня, сообщила уточненные данные: «Нападение произойдет на рассвете 22 июня по всей границе».
К маю 1941 года советская разведка знала не только факт предстоящей войны, но и количество немецких дивизий (свыше 150), направления главных ударов, сосредоточение танковых групп и даже предполагаемую дату вторжения. Общий объем агентурных материалов, легших на стол Сталина, Молотова, Берии и нового начальника Генштаба Г.К. Жукова, был столь значителен, что не оставлял никаких сомнений в реальности угрозы.
О возможности нападения Германии на СССР знала и английская разведка.
Еще в августе 1940 года через своего чешского конфидента "А-54" ей стало известно, что нацисты комплектуют свои восточные дивизии "специалистами по России". В ноябре от агента из Хельсинки англичане узнали, что нападение на СССР должно произойти весной 1941 года. В январе 1941 года аналогичные
сообщения были получены и Вашингтоном от своих секретных источников в Берлине. Но только 1 марта эти сведения были доведены до советского посла в США. Чуть раньше посол Великобритании в Москве Стаффорд Крипс ознакомил с аналогичной информацией Кремль, а 28 февраля провел неофициальную пресс-конференцию, где высказал мнение о нападении Германии на СССР уже в конце июня. Но Сталин не доверял сведениям, поступавшим от правительств западных стран. Эти материалы он считал
провокационными, направленными на разрушение советско-германского альянса и искусственное втягивание СССР в войну, к которой страна была еще не готова. Более того, 14 мая министр иностранных дел В. Молотов заявил, что отношения между СССР и Германией блестящие.
Почему же при такой осведомленности 22 июня стало катастрофой? Ответ лежит в сложной мозаике политического мышления высшего советского руководства и противоречивости самих разведданных. Иосиф Сталин, получив с весны 1941 года десятки предупреждений о грядущем нападении, интерпретировал их через призму собственной геополитической логики и тяжелого психологического груза недоверия к Западу. Он считал, что британская разведка и Уинстон Черчилль целенаправленно фабрикуют слухи о германо-советской войне, чтобы спровоцировать конфликт между Рейхом и СССР и тем самым отвести угрозу от гибнущей Британской империи.
Кроме того, многие донесения содержали разные даты нападения (апрель, май, июнь), и когда эти сроки проходили без вторжения, подозрения Сталина в дезинформации лишь укреплялись. Нарком госбезопасности В.Н. Меркулов и начальник внешней разведки П.М. Фитин неоднократно докладывали о достоверности источников, но на сопроводительных записках появлялись характерные сталинские резолюции: «Можете послать ваш “источник” из штаба герм. авиации к [...] матери. Это не “источник”, а дезинформатор".
Начальник ГРУ Ф.И. Голиков 20 марта 1941 года представил сводный доклад, в котором, изложив подробности сосредоточения немецких войск, сделал вывод, что наиболее вероятным сроком начала войны будет момент победы над Англией, а все слухи о весенней войне следует расценивать как дезинформацию английской или даже германской разведки. Таким образом, разведка, добывшая бесценные сведения, сама же их политически дезавуировала из страха гнева вождя.
Что же предпринимала советская сторона в этих условиях? Вопреки расхожему мифу о полном бездействии Кремля, меры принимались, но они носили половинчатый, осторожный характер, обусловленный страхом спровоцировать Гитлера на преждевременное нападение. С весны 1941 года Генеральный штаб РККА и нарком обороны С.К. Тимошенко вели скрытое стратегическое развертывание. Под видом «больших учебных сборов» (БУС) было призвано около 800 тысяч резервистов, что позволило доукомплектовать 99 стрелковых дивизий западных приграничных округов до штатов, близких к военному времени.
13 мая 1941 года наркомат обороны отдал директиву о выдвижении армий второго стратегического эшелона из Московского, Приволжского и Уральского военных округов на запад, на рубеж рек Западная Двина и Днепр. Всего в мае-июне 1941 года в движение были приведены 28 стрелковых дивизий и 4 армейских управления. Это была попытка создать за линией прикрытия второй оперативный эшелон, который мог бы парировать прорыв немцев. Параллельно велась лихорадочная работа по укреплению новой границы (так называемой «Линии Молотова»), но строительство дотов и аэродромов шло медленно и к 22 июня было завершено лишь на 15–20%. В первой половине июня наркомат обороны добился от Сталина разрешения начать частичное рассредоточение авиации по полевым аэродромам, однако маскировочные мероприятия запоздали, и перелететь успели далеко не все части.
Кульминацией этой двойственной политики стало известное Заявление ТАСС, опубликованное 14 июня 1941 года в центральных газетах. Текст документа, лично отредактированный Сталиным, опровергал «слухи о близости войны между СССР и Германией», объявляя их «неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР держав». С одной стороны, это был зондаж: если Берлин промолчит, значит, война действительно на пороге. С другой — откровенная демонстрация готовности к переговорам. Гитлер на заявление ТАСС никак не отреагировал, что Сталин воспринял как тревожный сигнал, и 18 июня командующим приграничных округов были отправлены предупредительные телеграммы с требованием привести войска в боевую готовность.
Важнейшим компонентом планирования была оценка противника, и именно здесь немецкая разведка и аналитические отделы допустили фатальные просчеты, превратившие оперативный шедевр в смертельную ловушку. Оценка военной мощи СССР базировалась на опыте финской войны, которая создала у немцев впечатление о качественной деградации командного состава РККА, и на данных, добытых абвером и III отделом генштаба (изучение иностранных армий Востока). Считалось, что в западных округах Советский Союз может выставить около 150–160 дивизий при численности кадрового состава около 2,9 миллиона человек и еще примерно 40 дивизий в глубине территории. Исходя из этого, план «Барбаросса» был рассчитан на разгром этой группировки в одном стратегическом эшелоне.
Реальность опрокинула эти расчеты в первые же недели. РККА, хоть и уступала в тактической выучке на поле боя, обладала тотальным мобилизационным потенциалом, который нацистские стратеги просто не смогли постичь из-за расовой спеси. К моменту нападения в составе пяти западных приграничных округов находилось около 2,9 миллиона человек, но структура армии была намного глубже. Благодаря скрытой мобилизации весной 1941 года (под видом «больших учебных сборов») скрытая численность дивизий росла, а за Днепром разворачивались армии Второго стратегического эшелона, о существовании которых в Берлине не подозревали. План совершенно не учитывал способности Советского Союза в течение считанных месяцев воссоздавать разбитые дивизии, превращая каждую одержанную немцами тактическую победу в пиррову, поскольку на месте уничтоженного «котла» из заводских проходных и колхозов вставали новые формирования.
Вторым катастрофическим просчетом стала оценка советского военно-промышленного комплекса. Немцы полагали, что, захватив европейскую часть страны с ее промышленными центрами (Ленинград, Москва, Харьков, Донбасс), они лишат РККА возможности производить вооружение. Однако масштабная, проведенная в невероятной спешке и под угрозой уничтожения эвакуация более 2593 промышленных предприятий во второй половине 1941 года на Урал, в Сибирь и Казахстан была явлением, не вписывавшимся в утилитарное мышление команды Геринга.
Германская разведка катастрофически недооценила количество и качество советских танков. В докладах фигурировала цифра в 10 000 танков, считавшихся в массе своей устаревшими (Т-26, БТ). О существовании же новейших Т-34 и КВ-1 с противоснарядным бронированием немцам было известно очень мало, и никто не предполагал, что их броня окажется практически неуязвимой для стандартных 37-мм и 50-мм немецких танковых и противотанковых пушек.
И наконец, логистика. Штабисты ОКХ механически перенесли европейские темпы марша (30–40 километров в сутки) на бездорожье России с ее иной, более широкой железнодорожной колеей, что требовало либо перешивки путей, либо смены колесных пар, занимавшей драгоценное время. Сжатые сроки (6–8 недель до выхода на линию А-А) не учитывали периода осенней распутицы и неизбежного падения темпов снабжения. Уже в августе 1941 года Гальдер запишет в дневнике: "Становится всё очевиднее, что колосс Россия, который сознательно готовился к войне... был нами недооценён".
Читайте также: