65 лет назад политического убежища во Франции попросил советский танцовщик Рудольф Нуреев
17 июня 1961 года труппа Ленинградского театра оперы и балета им. С.М. Кирова вылетала из французской столицы в Лондон для продолжения гастролей. Но Нурееву было предложено вернуться в Москву. Он отказался. Вопреки часто встречающемуся мнению, решение просить политического убежища было спонтанным, принятым в последнюю минуту без размышлений и обдумывания. По крайней мере, такой вывод напрашивается при прочтении биографии танцовщика — на данный момент самой полной. Ее перевод вышел в России несколько лет назад. Weekend публикует фрагмент о шести шагах к свободе.
Фрагмент начинается с эпизода в аэропорту, когда после гастролей в Париже труппа Ленинградского театра оперы и балета им. С.М. Кирова (сегодня это Мариинский театр) летит в Лондон, а Рудольфу Нурееву сообщают, что ему необходимо срочно вернуться в Москву — объясняя это разными причинами.
<…> Когда Рудольф зашел в номер к Ольге Моисеевой (тогда балерина, вместе с Нуреевым солистка Ленинградского театра оперы и балета им. С.М. Кирова.— Прим. Weekend), чтобы уточнить, когда они уезжают, она сразу поняла, что он всю ночь не спал. «Как ты поздно!» — воскликнула она. «Знаю. Мы гуляли… Схожу за вещами». Они сидели рядом в знакомом синем автобусе, который возил по Парижу всю труппу, за исключением Рудольфа. «В автобусе у нас отобрали билеты на самолет». Когда они приехали в Ле-Бурже, тогда международный парижский аэропорт, в толпе у стойки он сразу увидел французских друзей, которые приехали проводить его. <…> Он подошел к ним, чтобы в последний раз вместе выпить. Потом заметил, что вся труппа встала в очередь на посадку. Когда Рудольф тоже встал в очередь, его отвели в сторону и сказали, что он не полетит в Лондон вместе с остальными. Вместо этого он через два часа сядет на самолет в Москву, потому что его пригласили выступить в Кремле. «Хрущев хочет посмотреть, как вы танцуете».
Сначала Рудольф не поверил: как может быть, чтобы для танцовщика, который принес Кировскому балету такой феноменальный успех, не нашлось места в самолете до Лондона? «Кордебалету место нашлось; плотнику нашлось место, а мне нет». Но когда Коркин (директор Ленинградского театра оперы и балета имени С.М. Кирова Георгий Коркин.— Прим. Weekend) сообщил, что его отправляют в Москву, потому что заболела его мать, Рудольф убедился в том, что его обманывают. Это неправда — он разговаривал с матерью накануне, и она была здорова. А если она в самом деле внезапно заболела, зачем лететь в Москву на концерт? Потом он вспомнил один разговор, который у него состоялся перед отлетом из Ленинграда; французские друзья заметили, что он «побледнел как бумага». «Плохие новости из дома». <…> Именно такой была «ужасная уловка», к какой прибегли с Валерием Пановым, танцовщиком из Малого театра, которого два года назад вернули в Россию с гастролей по Соединенным Штатам и с тех пор преследовали и никуда не выпускали.
В начале мая Рудольф беседовал с Пановым, чтобы выяснить, что же в самом деле случилось с ним в Америке и после того. Артистам Кировского театра велели не забывать о дурном примере Панова, но истинная природа его проступка так и осталась неясной — ни другим, ни ему самому. Дождавшись, пока танцовщик закончит репетировать, Рудольф жадно выслушал его рассказ. Панов не сразу сообразил: его сочли потенциальным изменником, потому что он вел себя «как влюбленный подросток», окунувшись в атмосферу разнообразия, скорости и изобилия в «могучей, магической» Америке. Самой же весомой уликой стала 16-миллиметровая камера, купленная на аванс, который в КГБ расценили как плату за шпионаж. С позором отправленный на родину, Панов стал козлом отпущения — «его наказали в назидание и для острастки другим». Все зарубежные гастроли оказались для него закрыты.
Рудольф, чьи проступки во время гастролей были гораздо более опрометчивыми, точно знал, что его ждет: «Больше никаких поездок за границу… меня приговорят к полному забвению». Всхлипывая, едва не падая в обморок, он сказал Коркину, что покончит с собой, потому что такой запрет будет иметь ужасные последствия для его жизни.
Их обступили; все хотели узнать, что случилось. «Все будет хорошо,— обещала Жанин Ринге (Одна из организаторов гастролей Кировского театра в Париже, настоявшая на включении Рудольфа Нуреева в число участников поездки.— Прим. Weekend).— Наша организация достаточно сильна и поможет тебе. Мы поговорим с мадам Фурцевой…» Но Рудольф ее почти не слушал. «Я покойник!» — повторял он, «плача, как дитя».
Увидев, что к нему приближаются Ольга Моисеева и Алла Осипенко (прима-балерина Кировского театра.— Прим. Weekend), он скрестил пальцы на двух руках в виде решетки, чтобы показать, что его все равно что отправляют в тюрьму. «Мы все понимали, что это значит. Все очень расстроились — Дудинская и Сергеев тоже (солистка Кировского балета Наталья Дудинская и ее муж, танцовщик, тогда главный балетмейстер Кировского театра Константин Сергеев.— Прим. Weekend). Все знали: если его отправят в Россию, ему будет по-настоящему плохо». <…>
«Иди и вызови мне такси»,— обратился он к Жан-Пьеру Бонфу, молодому французскому танцовщику, стоящему у стойки. Но 18-летний француз испугался: «Нет-нет-нет. Я не могу».— «Я говорю, все в порядке… Ну ладно, тогда позови мою подружку». Он рассчитывал на то, что Клара (поклонница артиста, по некоторым данным, дочь чилийского миллионера Клара Сэн.— Прим. Weekend), связанная с влиятельными Мальро (Венсан Мальро, сын писателя Андре Мальро.— Прим. Weekend), сумеет ему помочь. Было почти 9 утра, а рейс на Москву отправлялся в 12.25; ему предстояло ждать три с половиной часа. Как только труппа Кировского театра улетела в Лондон, Стрижевский (сотрудник КГБ Владимир Стрижевский, сопровождавший труппу Кировского театра на гастролях в Париже.— Прим. Weekend) предложил им посидеть в представительстве «Аэрофлота», но Рудольф категорически отказался. <…>
Тогда его проводили в «Летающие тарелки», бар в главном зале аэропорта. Стрижевский и еще один агент КГБ, Романов, предложили ему кофе. «Нуреев отказался: он слишком нервничал». Рудольф был в отчаянии. Его французские друзья растерянно топтались вокруг; они не знали, что делать. Никто ничего не предпринимал, а время уходило. Оливье Мерлен (журналист, балетный критик.— Прим. Weekend) оставил свой восьмицилиндровый «нортон» рядом с выходом; он подумывал предложить Рудольфу убежать вместе, но сразу понял, что это неосуществимо: с двух сторон от танцовщика сидели два агента КГБ, «как в кино», а третий преграждал ему дорогу. Агента Трофимкина Рудольф уже хорошо знал в лицо: «На парижских гастролях он следил за каждым моим жестом».
Клара еще толком не успела заснуть, когда ее разбудил звонок Жан-Пьера Бонфу. Задыхаясь, он объяснил, что случилось, и попросил ее приехать в Ле-Бурже. Быстро одевшись и повязав взъерошенную голову шелковым платком, она бросилась ловить такси и всего через полчаса примчалась в аэропорт. Бонфу сразу же вышел ей навстречу и показал, где сидит Рудольф. «Зажатый между двумя охранниками, он казался очень маленьким и очень грустным. Он не плакал, но был очень бледен». «Что мы можем сделать?» — спросила Клара у Бонфу. «Не знаю. С ним очень трудно разговаривать». Она решила попробовать: «Я подошла к русским и по-французски попросила разрешения попрощаться с моим другом. Они кивнули. Я поцеловала его и шепнула: "Значит, ты не летишь в Лондон?"» — «Нет, я лечу в Москву, а весь мой багаж улетел в другом самолете».— «Для тебя это ужасно?» — «Да». Потом он очень тихо сказал: «Я хочу остаться здесь».— «Ты уверен?» — «Да. Пожалуйста, пожалуйста, сделай что-нибудь». В этот миг Стрижевский окликнул Рудольфа и велел вернуться за столик. «Я сказала: au revoir, au revoir!» — и снова поцеловала его». <…>
Было почти десять часов; времени оставалось немного. Увидев указатель «Полиция аэропорта», она поднялась на второй этаж и обратилась к Григорию Алексинскому, начальнику смены пограничного контроля Ле-Бурже, который сидел в маленьком кабинете со своим заместителем Жаго-Лашомом (Исследуя биографию Нуреева, Диана Солуэй обнаружила, что комиссар был бывшим белогвардейцем, но, боясь, что Советы заподозрят заговор, он решил утаить, что он русский. — Прим. автора.). «Знаете, там внизу проблема». Она объяснила, что русского танцовщика удерживают против его воли. «Где он?» — спросил Алексинский. «В баре. Ждет следующий рейс».— «Вы уверены, что он хочет остаться?» — «Да, совершенно уверена — я только что с ним говорила».— «И вы уверены, что он танцовщик?» — «Да. Вчера вечером он танцевал во Дворце спорта. Он из Кировского театра. А что?» — «Если бы он был ученым, это было бы очень опасно».— «Он не ученый. Он великий танцовщик. Идите туда и увидите его. Чем вы можете ему помочь?» — «Мы не имеем права ничего делать. Мы сами не можем подходить к нему, это он должен подойти к нам».— «Но это невозможно. Его охраняют двое».— «Мы спустимся вниз и встанем у барной стойки, но он должен сам подойти к нам. Он должен сказать: "Je veux l’asile politique" — "Прошу политического убежища",— и тогда мы обо всем позаботимся. Вы можете ему это передать?» — «Постараюсь».
Клара вернулась к столику, сотрудники КГБ пили коньяк. «Я забыла кое-что сказать Рудольфу». Она улыбнулась Стрижевскому, и тот тут же кивнул в знак согласия — девушка явно влюблена в Нуреева и не хочет его отпускать. Склонившись к Рудольфу, она быстро зашептала: «Видишь тех двоих у стойки? Это французские полицейские. Ты должен подойти к ним и сказать, что хочешь остаться. Потом мы стали долго прощаться, я отошла от него и заказала кофе у стойки».
У Валерия Панова в нью-йоркском аэропорту тоже была возможность сбежать. Он мог попросить политического убежища, обратившись к агентам ФБР, которые заподозрили, что отправка в Россию сулит ему неприятности. Его провели через паспортный контроль, нарочно задержав сопровождающих,— пограничники долго изучали их документы. Но в то время как Панов «в жалком страхе пятился от агентов ФБР», Рудольф понял, что ему предоставляется единственный шанс. «И я на месте решаю, что я не вернусь. Настала пора прощаться». Он вскочил со стула и метнулся к стойке. Стрижевский бросился за ним, спрашивая, что случилось. «Нуреев молчал. А потом он сказал: "Я решился". Он не сказал, на что он решился, но повторил, что его решение твердое, окончательное, и он не собирается его менять». Потом Рудольф медленно сделал «ровно шесть шагов» к двум французским полицейским. «Не прыгал, не бежал, не кричал, без истерики. И тихо сказал: «Я хотел бы остаться в вашей стране». <…>
«В комнате, как они мне сказали, две двери. Если я решу вернуться в Россию, одна дверь незаметно выведет меня назад в тот коридор, откуда я смогу сесть на "Туполева". Если же я решу остаться во Франции, вторая дверь ведет в их отдельный кабинет… Меня заперли, я был один и в безопасности, в той комнатке… Четыре белые стены и две двери. Два выхода в две разные жизни».
Но Рудольфа не «заперли». Впервые в жизни он получил возможность выбирать: «Для меня это уже было возвращением к достоинству». Он прекрасно понимал, что его побег не только оборвет связи с теми, кого он любит, из-за него они подвергнутся той ломке, от которой он бежал: «систематической ломке личности до тех пор, пока ты не будешь зеркальным отражением всех вокруг». Однако другого выхода не было. «Я спасал свою жизнь,— сказал он другу, имея в виду свою жизнь как танцовщика, единственную, которая имела для него значение.— Если бы я вернулся, Сергеев вышвырнул бы меня из труппы и, наверное, отправил назад в Уфу. Никто не услышал бы обо мне ни слова… В конце концов меня выдавили бы со сцены. Поэтому я прыгнул на ту сторону, где, как мне казалось, я еще мог танцевать». Хотя его ближайшее будущее казалось пугающе безрадостным — «я окажусь в полном одиночестве»,— по крайней мере, у него появлялась перспектива развиваться как артисту — «учиться, видеть, расти». Он встал и открыл ту дверь, которая вела в кабинет инспекторов.
К хорошему быстро привыкаете, если это Telegram-канал Weekend.Не подписываться — моветон.