Дед упал прямо на кухне, между окном и холодильником. Я приехала через час. Скорая уже уехала, деда увезли в кардиологию. Мама стояла у плиты, собирала его вещи в пакет: тапочки, халат, очки. Мурзик сидел на дедовой подушке и не слезал.
– Забирай кота, – сказала мама. – У нас собака, сама знаешь. Порвёт.
Я знала. Овчарка Рада гоняла дворовых котов с такой страстью, будто это было делом её жизни.
Мурзик ехал ко мне в переноске молча. Ни мяуканья, ни возни. Только когда я открыла дверцу дома, он вышел, обнюхал коридор и забился под диван.
Первые сутки прошли тихо. Мурзик выходил ночью, ел немного, пил воду из миски. Утром снова прятался. Муж Лёша пошутил, что кот объявил траур. Было не смешно.
На второй день Мурзик стал ходить по квартире по одному и тому же маршруту: прихожая, кухня, окно. Останавливался у входной двери, нюхал щель внизу, садился и смотрел на ручку.
– Он ищет Николая Петровича, – сказал Лёша. И я кивнула.
На третий день я проснулась от духоты – лето выдалось жарким. Перед сном я оставила форточку на кухне приоткрытой, чтобы проветрить. Когда я вошла на кухню утром, форточка была распахнута настежь, а Мурзика нигде не было.
Мы жили на первом этаже. До земли – полтора метра.
Я обошла двор трижды. Заглянула под машины, в подвальные окна, за мусорные баки. Звала шёпотом, потом в голос. Тишина.
Лёша распечатал объявления. Фотография Мурзика получилась смазанной, но его морду было видно. Мы расклеили тридцать штук по району.
Весь день мы искали, до самой ночи. Я ходила по улицам, звала. Лёша объездил соседние дворы на машине. Ничего. Соседка тётя Валя сказала, что видела какого-то кота у гаражей, но тот оказался чужим.
Спать я смогла и на утро не выдержала.
– Он пропал, – сказала я Лёше, когда мы сидели на кухне. – Насовсем. Я чувствую.
– Перестань, – отмахнулся он. – Коты возвращаются. Может, в подвале застрял.
– Ты сам не веришь в это. – Я смотрела в чашку с остывшим чаем. – Я должна поехать к деду. Сказать ему правду.
Лёша резко отодвинул стул.
– Ты с ума сошла? У него давление, он только пришёл в себя. Ты хочешь, чтобы ему стало хуже?
– А что я скажу, когда он спросит про Мурзика? – голос дрогнул. – Он каждый день звонит и спрашивает. Я вру ему.
– Ври дальше. – Лёша встал, прошёлся по кухне. – Пойми, если он узнает, что кот сбежал и, может быть, попал под машину – это его добьёт. Я не хочу хоронить деда раньше времени.
– А я не хочу, чтобы он думал, что я предала его кота! – Я вскочила. – Мурзик был с ним десять лет. Он единственный, кто остался у деда. Ты не понимаешь.
– Понимаю. – Лёша вдруг остановился и посмотрел на меня устало. – Но если ты сейчас поедешь и скажешь это – ты не поможешь никому. Ни деду, ни коту. Подожди ещё день. Хотя бы день.
Я молчала. В горле стоял ком.
– Хорошо, – сказала я тихо. – Ещё день. Но завтра утром я еду к нему. Всё равно. И если он спросит, я скажу правду. Я не могу больше врать.
Лёша не ответил. Он просто обнял меня, и мы так стояли посреди кухни, а за окном опускался душный летний вечер.
Кот так и не нашелся, и я решилась. Собралась, взяла сумку, сказала Лёше, что еду в больницу.
– Я буду с ним честна, – сказала на прощание. – Как бы ни было больно.
Он кивнул, не глядя.
Я ехала до больницы с тяжёлым сердцем. В голове крутились фразы: «Дед, прости, Мурзик убежал», «Мы ищем, но пока не нашли» – и каждая была хуже предыдущей.
Когда я подошла к крыльцу приёмного отделения, то замерла.
На верхней ступеньке, прямо перед стеклянными дверями, сидел Мурзик.
Мокрый от росы, грязный, с репьями в хвосте. Одна лапа была в чём-то тёмном.
– Мурзик? – выдохнула я.
Он обернулся, коротко мяукнул – не жалобно, а требовательно – и снова уставился на двери.
Рядом стояла медсестра с сигаретой.
– Ваш? – спросила она, кивнув на кота. – С вечера здесь ошивается. Пытается войти, двери автоматические – он шмыг внутрь, а охранник выносит. Через пять минут – опять. Мы уже хотели отлов вызывать, но он такой настойчивый.
– Он ищет хозяина, – сказала я. – Моего деда. Он здесь лежит, в кардиологии.
Медсестра понимающе хмыкнула.
Я взяла Мурзика на руки. Он не сопротивлялся. Только смотрел на двери.
Домой мы ехали молча. Лёша встретил нас у входа, увидел кота и не сказал ни слова. Просто помог занести.
Дома я отмыла ему лапы, вычесала репьи. Поставила миску. Мурзик поел немного и ушёл под диван.
На следующее утро я выходила из квартиры, чтобы выбросить мусор. Приоткрыла дверь, и Мурзик проскочил у меня между ног, как молния. Рванул вниз по лестнице.
– Мурзик! – закричала я, но он уже вылетел в подъездную дверь, которую как раз открыл сосед.
Я бросилась за ним, но на улице его след простыл.
Я знала, куда он побежал.
Я быстро собралась, и поехала к больнице. Мурзика не было. Я решила подождать и не зря. Где-то через час, может чуть больше Мурзик ковылял ко входу в больницу, чуть прихрамывая.
– О! Идет, – сказала та же медсестра, которую я встретила вчера, выходя из здания.
Я взяла Мурзика на руки, а потом спросила у медсестры, можно ли как-то устроить встречу кота с дедом. Может, во дворе, на лавочке? Медсестра вздохнула:
– Я не решаю такие вопросы. Но я передам главврачу. Позвоните завтра утром.
На следующий день я позвонила в приёмную:
– А! Это вы получается хозяйка того кота? – сказала дежурная. – Главврач разрешил встречи в виде исключения. Привозите кота во двор, но только в переноске, и не больше часа. Вашему деду уже можно выходить на прогулки.
Я чуть не заплакала от облегчения.
На следующий день я привезла Мурзика. Дед вышел в халате, шаркая тапками, худой, небритый, с пластырем от катетера на руке. Увидел кота – и у него дрогнули губы.
Мурзик сорвался с моих рук и побежал к нему. Кособоко, прихрамывая, но быстро. Запрыгнул с ходу на дед и, ткнулся лбом в подбородок. Замурлыкал так, что было слышно даже мне.
Дед присел на лавочку, обнял его, погладил по голове:
– А ты откуда здесь?
Мурзик в ответ только сильнее прижался к нему.
Я усмехнулась – от облегчения и от абсурда всей ситуации.
– Знаешь, дед, – сказала я, присаживаясь рядом, – он уже дважды сбегал от меня и прибегал сюда. Мы с Лёшей два дня весь район облазили, расклеили объявления, чуть с ума не сошли. Я уже собралась ехать к тебе и повинную приносить, думала, что он потерялся навсегда. А он, оказывается, сидел на крыльце твоей больницы и пытался прорваться внутрь. Охрана его выносила, он опять лез. Медсёстры уже отлов хотели вызывать.
Дед слушал, прижимая кота, и глаза у него становились всё шире.
– И ты молчала? – спросил он тихо.
– А что мне было говорить? Ты лежал с давлением, а Лёша сказал, что если я тебе скажу, ты начнёшь переживать и тогда точно не поправишься. Я чуть с ним не разругалась. – Я вздохнула. – Но теперь, как видишь, всё хорошо. Мурзик нашёлся, и я привезла его к тебе.
Дед покачал головой, погладил кота и тихо сказал:
– Дурак. Ты же мог пропасть. А ты, – он посмотрел на меня, – хороша. Могла бы и раньше сказать.
– Я боялась, – честно ответила я. – Но теперь, дед, можешь не волноваться: мы будем приезжать каждый день, пока тебя не выпишут.
Мурзик мурлыкал, дед молчал, и я поняла, что всё сказано правильно.
На десятый день деда выписали. Утром ко мне приехала мама. Мы собирали вещи, а Мурзик сидел на подоконнике и смотрел на улицу.
Я погладила его:
– Ну всё, сегодня забираем твоего хозяина домой. Скоро приедет, жди.
Я решила, что везти кота в такую жару, да ещё и по пробкам, не стоит. Пусть подождёт дома.
Дорога заняла больше часа – центр стоял. Мы въехали на территорию больницы, припарковались, поднялись в палату, помогли деду собраться, спустились к выходу.
И когда мы открыли стеклянные двери приёмного отделения, на верхней ступеньке крыльца сидел Мурзик.
Мокрый, грязный, но счастливый. Он смотрел на нас и, кажется, улыбался.
Я опешила.
– Мурзик?! – выдохнула я. – Как ты здесь?!
Дед замер, потом медленно опустился на одно колено – я хотела его остановить, но он махнул рукой.
– Мурзик, – сказал он, и голос его дрогнул. – Ты опять?..
Мурзик подбежал, потёрся о его ноги и громко, требовательно мяукнул, будто говорил: «Я же сказал – буду ждать».
Мама ахнула:
– Он что, опять сбежал? Но я же закрыла окно перед выходом!... Или нет…
Дед поднял кота на руки, прижал к груди, и по его щеке скатилась слеза.
– Дурак ты мой серый, – прошептал он. Я же домой уже еду, зачем ты сюда?
Мурзик в ответ ткнулся носом ему в подбородок и замурлыкал.
Потом дед вытер глаза свободной рукой, посмотрел на меня и сказал:
– Ну что, поехали домой. Теперь уже вчетвером.
Мы пошли к машине. Мурзик сидел у деда на коленях и, кажется, был абсолютно счастлив – его миссия была выполнена.
С тех пор прошло полгода. Дед пьёт таблетки, ходит на прогулки и категорически отказывается ложиться в больницу даже на обследование.
– Мурзик опять сбежит, – говорит он с улыбкой.
А Мурзик спит на его подушке и каждый вечер садится у входной двери за минуту до того, как дед возвращается с прогулки.
Как он чувствует время, как нашёл дорогу до больницы, как ухитрился сбежать в день выписки – я не знаю.
И, наверное, уже не узнаю.
Есть вещи, которые не нужно объяснять. Их нужно просто принять. И быть благодарной, что они случаются.