Летом 1878-го года фальшивые деньги буквально заполонили центральные губернии России. Что ни день, в Москву, прибывали для экспертизы самодельные «бумажки», обнаруженные в самых разных городах. В основном это были подделки кредитных билетов 25-ти и рублевого номинала, а так же трехрублевые купоны, изготовленные очень качественно. Банковские эксперты, изучив их, пришли к выводу, что все они, хоть и изъяты были в разных местах, но произведены на одном станке, и, стало быть, были плодом деятельности какой-то одной шайки.
Вся полицейская агентура была научена, при первом же появлении в поле зрения фальшивых билетов, немедленно известить своих «благодетелей», а розыски возглавил гроза тогдашних московских преступников, знаменитый пристав Серпуховской части Ребров. Именно ему и сообщил осведомитель о готовящейся сделке: какие-то двое «барыг» предложили купить у них фальшивые «четвертные» и «рублёвые» бумажки. В момент передачи свертка с ассигнациями из рук в руки, от продавцов к «покупателю», Ребров лично арестовал сбытчиков.
Отрапортовав о задержании, пристав передал дело следователю прокуратуры Победимову, по представлению которого была сформирована специальная розыскная группа, в состав которой вошёл тот же Ребров и квартальные надзиратели московской полиции – капитан Муравьев и поручик Виноградов. Это была обычная практика – сыскное отделение, как подразделение полиции, в Москве ещё не существовало, и в особо важных случаях, вроде описываемого, формировались специальные полицейские команды, производившие розыск и дознание.
***
С арестованными по подозрению в совершении уголовных преступлений в полиции особенно не церемонились, и, хотя пытки были давно под запретом, на «чувствительные побои» полицейское начальство закрывало глаза, считая их чуть ли не нормой при допросе запирающегося злодея. Поэтому полицейские не стеснялись, особенно когда высшее начальство требовало результатов. Однако, «не смотря на все усилия», от сбытчиков следствие узнало весьма немногое. Арестованные сами знали мало, – товар они получили из третьих рук. И всё же, кое-кого они назвали, так что по цепочке - от одного к другому - команда следователя Победимова в течение трех месяцев шла по следу фальшивомонетчиков, пока наконец-то не удалось установить конспиративную квартиру, на которой некие беглые каторжники «пекли блины», как тогда называли процесс изготовления фальшивок на блатном жаргоне.
Нагрянув по установленному адресу с внезапной облавой, сыщики арестовали всех, кого застали на квартире. Произведя обыск, в колодце, находившемся во дворе дома, нашли части печатного станка новейшей конструкции, а также разные принадлежности, необходимые для печатания фальшивых денег.
Прижатые уликами арестованные на допросах выдали и тайник, в котором прятали главную ценность - доски, с выгравированными на них образцами «четвертных» билетов. Но следователь Победимов обратил внимание на то, что никто из арестованных не был гравером, а потому сами они «исполнить» такие образцы не могли, а потому он с новой силой насел на «типографщиков», выясняя, от кого получены образцы, с которых печатали фальшивые бумажки?
После долгих запирательств и уверток главарь шайки всё же сознался, что доски с гравировкой купил в Коломне у одного человека, который держал свою собственную «фабрику», а потом ликвидировал дело. Навел его на него тот гравер, который изготовил эти самые доски. Назвал он и фамилию бывшего «фабриканта» - некто Добычин.
***
Уже на следующее утро поездом из Москвы в Коломну выехала целая полицейская экспедиция: следователь Победимов, пристав Ребров, надзиратели Муравьев и Виноградов и команда рядовых полицейских с ними. На всякий случай решили действовать, не извещая местную полицию, – опасались, что сведения каким-нибудь образом «просочатся» и станут известны в небольшом городе, где каждый каждому если не брат, так сват, кум или «деверь двоюродной сестры». Такой маневр московских полицейских себя вполне оправдал - их никто в Коломне не ждал. Зная из показаний арестованных в Москве, что Добычин в Коломне имеет дом и лавку, полицейские, прежде всего, навестили его торговое заведение, но там Добычина не застали – приказчики сказали, что хозяин пошел в ближайший трактир пить чай.
Сыщики, не мешкая, направились в трактир, где не чуявший беды купец «распивал чаи», сидя за одним столом с коломенским городским головой. Когда внезапно вошедшие в трактир полицейские приказали ему встать и следовать за ними, Добычин был так изумлен, что не смог и слова вымолвить. Только арестовав подозреваемого, московские сыщики известили местную полицию о своем приезде и произведенном аресте.
Коломенские полицейские были поражены этим событием скорее даже больше, чем сам Добычин – тот-то знал за собой грешок, но ведь все остальные его знакомые полагали, что он солидный торговец, порядочный человек, отец семейства. Никто в городе не подозревал, что свое дело Добычин основал на обороты, получаемые с продажи фальшивых денег, что его благообразная внешность была лишь маской главаря шайки преступников, в которую была вовлечена вся его семья.
***
Арестованного купца в сопровождении местных и московских полицейских повели к нему домой для произведения обыска, а часть отряда отправилась для аналогичной цели в его лавку. При подходе к дому Добычина в одном из его окон мелькнуло лицо молодой женщины, как выяснилось позже, это была дочь хозяина.
Когда в доме начался обыск, дверь в её «девичью светелку», находившуюся в мезонине, оказалась заперта. Местный пристав деликатно постучался и попросил отворить. Женский голос из-за двери ему ответил, что войти никак невозможно, дескать, я переодеваюсь, а по сему: «не будите ли вы столь любезны, обождав несколько минут».
Решив, что, пожалуй, эти минуты ничего уже не решат, полицейские, проявив джентльменство, стали производить обыск в остальных помещениях, как вдруг, кто-то во дворе дома крикнул «Пожар!». Это выставленный во внешнее оцепление дома Добычиных городовой заметил густые клубы дыма, валившие из окна комнаты… дочери арестованного! Производившие обыск, выскочившие было во двор, немедленно бросились обратно в дом, спешно поднялись по лестнице в мезонин и стали ломиться в двери, но те были крепко заперты, и, судя по звукам, доносившимся изнутри, мадмуазель Добычина пыталась ещё что-то к ним придвинуть, чтобы подпереть их понадежнее. Тогда двое нижних чинов, взявшись за руки, с разбегу ударили плечами в запертую дверь так, что выбили её вместе с косяками.
Ворвавшимся в девичью комнату полицейским открылась странная картина: дочь Добычина, рискуя свалиться с высоты второго этажа, высунулась наружу, потому что дышать в комнате было весьма затруднительно: посреди неё прямо на полу полыхал костер из каких-то бумажек. Таким образом дочка пыталась уничтожить «прямые улики» - запас готового «товара» держали в её комнате, и, когда она увидела в окошко, что папочку ведут под конвоем и в сопровождении многочисленных полицейских, она решила замести следы.
***
Мадмуазель Добычина в истории с изготовлением фальшивых денег роль играла не последнюю. Как показало следствие, её папа, владевший лавкой и домом в Коломне, но желавший большего, затеял всю эту «коммерцию», пользуясь тем, что в дочурку влюбился довольно способный гравер. Добычин-старший легко уговорил молодого человека поспособствовать процветанию семьи, в которую обещал принять гравера зятем. Влюбленный привлек к этому делу своего товарища и на пару с ним ушел, что называется, «в затвор». Полгода мастера, тайком пробравшиеся в дом Добычина, прожили в потайной комнате, оборудованной в доме, где всё было для них подготовлено и устроено. Даже прислуга не знала о том, что в доме живет кто-то посторонний – обслуживали мастеров только члены семьи. Лишь по ночам они выбирались в сад – подышать воздухом и размяться. Эта конспирация им вполне удалась, и граверы изготовили доски, пригодные для печатания денег высокого качества. Собрав станок и оборудовав печатню на чердаке дома, они приступили к главному - стали печатать деньги. Самым опасным для них был шум, производимый станком, который могли услышать посторонние. Но злоумышленники нашли остроумный выход из этой сложной ситуации: деньги печатали белым днем, а звуки работающего станка заглушала дочь хозяина, которая, пока влюбленный в неё молодой человек со своим напарником шлепал рублевки и «четвертные» на чердаке, играла на фортепьяно бойкие и шумные пьесы.
На всякий случай, для «усиления эффекта», фортепьянные экзерсисы Добычина перемежала исполнением страстных и душещипательных романсов. Наивные соседи, до которых долетали фрагменты музицирования и вокала, совершенно ошибочно полагали, что: «Добычинскую девку черти раздирают, от того, поди, что замуж хочет: ишь как голосит-то!», не подозревая о том, что происходит в этом доме на самом деле.
Прежде чем дочка окончательно сорвала глотку, папаша решил остановить производство, посчитав, что им этого вполне хватит: его «собственное казначейство» выпустило 800 «четвертных» и 10 тыс. рублевых билетов. Кроме того, изготовлено было 200 фальшивых купонов трехрублевого достоинства. С граверами хозяин рассчитался их же товаром. Станок был разобран, вывезен за город и там сожжен, фальшивые деньги ловко пускались в ход на ярмарках.
Резкий прирост капитала позволил Добычину разом выйти в первые коломенские торговцы, эта фамилия зазвучала в городе, и «водиться» с Добычиным стали «лучшие коломенские семьи». Всё шло отличнейшим образом, как было и задумано, но… бес жадности саданул Добычину копытцем под ребро, как и другим корыстолюбцам. Пожадничав, «на всякий случай» купец припрятал гравировальные доски. Граверы же, сбывая в Москве «товар», который сами и сделали, познакомились с беглым каторжником. Тот, оценив качество «бумажек», захотел сам делать такие же. Мастера свели своего нового знакомого с Добычиным, и тот, соблазнившись «хорошей ценой», продал ему доски. Ну, а дальнейшее всё было просто: уголовные попались, и от них ниточка потянулась в Коломну.
***
В тот день, 14-ое ноября 1878-го года, воистину ставший « черным днем» для семейства Добычиных, обыск в их доме шел допоздна. Ловкая дочурка, вполне достойная своего папочки, умудрилась спалить дотла почти все «деньги» - в её светелке нашли лишь одну более или менее сохранившуюся рублёвую бумажку, всё остальное было непригодно для экспертизы. В тайной комнате, где полгода конспиративно жили и трудились граверы, наши следы станка и предметы, необходимые для работы гравера, но это были лишь «косвенные улики».
Полицейские перерыли весь дом, но ничего существенного не нашли. Для осмотра усадьбы понадобилось очень много народу: помимо полиции привлекли 30 солдат-артиллеристов, вызвав их из квартировавшей в Коломне части. Под руководством московского городового Эглиса солдаты перекопали весь сад и прошлись по нему с железными штырями-щупами, которыми протыкали землю в разных местах.
Эти усилия и принесли результат: в одном из глухих углов сада, под зарослями одичавшего малинника, на глубине примерно 5-ти вершков щуп наткнулся на что-то твердое. Когда стали рыть в этом месте, то скоро откопали железный ящик. Следователь распорядился вскрыть его, что и было сделано при свете керосиновых фонарей, которыми светили себе солдаты, обыскивавшие сад. В этом ящике были обнаружены фальшивые деньги: все те же «четверные» и «рублевки». Когда их сочли, то оказалось, что там их было на 10 тысяч рублей. Убийственная для Добычиных улика была найдена. Как впоследствии показала экспертиза, проведенная в банке, найденные в саду Добычиных деньги печатали при помощи тех самых гравировальных досок, которые уже были изъяты в Москве.
Дальнейшее в этой истории уже обычная следственная рутина. Переночевав в коломенской тюрьме, почти всё семейство Добычиных под строгим конвоем было отвезено в Москву, где их поместили в губернском тюремном замке, что стоял в прежние времена на Таганке, присоединив таким образом к другим арестованным по этому делу фигурантам, коих насчитывалось в общей сложности уже более полутора десятков человек. Всех их ждало следствие, суд и долгие годы каторги и арестантских рот.