Мы решили сменить угол зрения и узнать, из чего слеплен создатель этих монументов и что на самом деле движет им в процессе работы. О чём думает мастер в момент создания новых образов, когда он остаётся наедине со стеклом и глиной?
Его скульптуры узнает каждый, кто живёт или бывал в нашем городе. Это и конный памятник основателю Омской крепости Ивану Бухгольцу на Иртышской набережной, и монумент Феликсу Дзержинскому в сквере напротив здания городской администрации. А сейчас мастер полностью в работе над огромным проектом металлического шара «Держава».
Давайте же заглянем в его мастерскую.
Без права на ошибку
— Ваши работы видят тысячи людей каждый день, но сами скульпторы часто остаются в тени. Как вы к этому относитесь?
— На самом деле это круто. В отличие от музыкантов или актёров мы — художники — «серые кардиналы» (улыбается). Нас, как правило, никто не знает. Обыватель пройдёт мимо на улице и никогда не поймёт, что перед ним автор той или иной скульптуры или памятника. И это возможность жить спокойной жизнью, это огромный плюс нашей профессии.
— А если говорить о внутренней кухне: есть ли у вас скульптуры, которые не вышли так, как задумывалось? Что вы с ними делаете?
— Мы вообще не имеем права браться за темы, которые изначально кажутся проигрышными. Мы тратим на работу слишком много времени, поэтому обязаны ещё на старте отметать всё потенциально неудачное.
— Но как тогда творчески рисковать, как учиться? Живописцы в этом плане всё же посвободнее…
— Абсолютно. У живописцев есть возможность выдавать по работе в неделю — это примерно четыре картины в месяц. Тот же Георгий Петрович Кичигин очень быстро мог писать. А у нас на одну вещь могут уйти месяцы. Слепить портрет из глины можно за неделю, но ведь его потом нужно отформовать, отлить в материале… Минимум месяц тяжёлого физического труда. Ты должен быть на сто процентов уверен в работе. Фундамент нашей работы — это железная композиция, верная тема и точный расчёт.
— А как вы в таком режиме работы понимаете, что произведение готово и к нему больше не нужно прикасаться?
— Бывает, что глаз замыливается от банальной усталости. Вот как сейчас с рельефами для «Державы»: там такой объём, что анализировать форму порой становится тяжело. С первыми рельефами многофигурной композиции пришлось долго работать. С последующими рельефами всё пошло легко. Они оставлены на финал, там уже чистая моторика. Вообще, мой главный рецепт — дать работе отстояться. Слепил что-то в пластилине, накрой тряпочкой и забудь про это на месяц. Потом возвращаешься и свежим взглядом видишь: где хорошо, а где плохо. Спешка в нашем деле губительна.
Басни в глине
— Помимо исторических фигур, огромный пласт творчества — это анималистика. Вы как-то сказали, что показываете людей через животных. Почему именно они?
— Когда я только планировал ехать в Санкт-Петербург и поступать в Академию имени Репина, я ставил себе задачи: буду монументалистом, буду лепить большие памятники. Но в какой-то момент я почувствовал, что жутко зашорен. Мне стало так душно от академизма, душа просто не лежала. И я ушёл в анималистику. Животные для меня — это своего рода метафора про людей. Через эти образы можно транслировать любые человеческие черты, но в необычной форме.
— То есть они для вас интереснее, чем фигура человека?
— Конечно! Те же динозавры: у меня есть две скульптуры, посвящённые им, — это же просто инопланетяне! Мне всегда было безумно интересно разглядывать животных. Их так много. Все они разные. Это совершенно другой мир. Бескрайний плацдарм для творчества. Насекомых хотелось бы тоже полепить. Та же музыкальная группа Massive Attack (Мэссив Атак), у которых на обложке альбома Mezzanine (Мезонин) (18+) изображён жук-олень — красота же! Через животных человека показывали всегда: например, вспомним басни Крылова. Кстати, для нас это обыденность, но мало в каких культурах такое отношение к животным есть. У нас особое — даже в фамилиях проявляется.
— А откуда вообще взялась эта страсть к динозаврам? Это привет из детства?
— Моё детство — это первый фильм «Парк юрского периода» (12+), который мы засматривали до дыр. Но я глубоко убеждён, что в определённый момент нужно было заглянуть в себя и понять, что же искренне зажигало. И тогда же я брал у отца резцы и пытался что-то мастерить: вырезал маленьких слоников, греческие кораблики. Масштабы были крошечными, но сам процесс… До сих пор, когда покупаю какой-нибудь новый инструмент, чувствую, как на душе становится тепло.
— Вы переосмысливаете свои детские поделки во взрослом творчестве?
— Нет, пусть они остаются воспоминаниями. Но мне нравится бросать себе вызов. Когда я делал «Пончик» с руками Гомера Симпсона — заморочился! Сам пончик вытачивал на токарном станке, потом вручную вылепливал эту глазурь… Потратил на работу несколько месяцев. Мне нравятся такие долгие, поэтапные работы. Сейчас, кстати, есть задумка поработать с поп-культурой как раз из детства и сделать композицию с героем из фильма «Робокоп» (18+).
Создать и отпустить
— Если бы какая-то из ваших скульптур вдруг ожила, с кем бы вы побоялись остаться наедине в тёмной мастерской?
— С Феликсом Эдмундовичем Дзержинским! (Смеётся). Но я шучу! На самом деле у меня нет страшных работ. Разве что филин — вот он получился довольно пугающим.
— В 2023 году вы называли этого филина своей любимой скульптурой. Сейчас приоритеты изменились?
— Нет, он по-прежнему дорог мне. Я отношусь к своим работам так: ты её выносил, родил, воспитал, а дальше ребёнок начинает жить собственной жизнью. Это единственный правильный подход — не зацикливаться, ты к ней больше не привязан.
— Что для вас важнее — замысел или техника?
— Просто сделать пейзаж, натюрморт или написать портрет — это всего лишь ремесло. Художник в первую очередь тот, кто мыслит. И я до сих пор нахожусь в поиске себя. Нельзя всю жизнь лепить одинаково. Сейчас, например, я очень хочу попробовать поработать с прозрачной цветной смолой. Уже года три у меня стоит готовая скульптура котика, всё никак не доберусь до неё.
Место силы
— Давайте вернёмся в 2015–2016 годы. Вы окончили академию Репина в Петербурге, перед вами были открыты все двери, но вы возвращаетесь в Омск. Друзья не отговаривали?
— Отговаривали, и ещё как! Но я упёрся. Изначально знал, чувствовал: если не вернусь, то упущу своё личное счастье. Омск — это моё место, которое даёт мне силу. Здесь я чувствую, что нужен городу, а город нужен мне. Я приехал как раз под 300-летие Омска, буквально на пару недель позже празднеств. И примерно тогда же я увидел интервью нашего большого мастера Георгия Петровича Кичигина. Его ведь в своё время звали и в Москву, и в Германию, а он остался. И он сказал потрясающую, исчерпывающую фразу: «Я понимаю этот город, и этот город понимает меня». Лучше и точнее о своих чувствах к Омску я сказать не смогу.
— И в чём для вас заключается это взаимное понимание с городом?
— Омск очень простой, размеренный, несуетливый. Это идеальное пространство для художников. Он достаточно большой, чтобы здесь кипела жизнь и были люди. В столичной тусовке на тебя накладывается слишком много «но», рамок и условностей. А здесь ты можешь реализоваться как отдельная, независимая личность. У меня, к счастью, именно так и получается.
— Что больше всего удивляет посетителей, которые приходят в вашу мастерскую?
Вместо ответа Михаил ведёт нас в мастерскую Георгия Кичигина — художника, которого безмерно уважает. Всё по полочкам, картины, коллекции, книги. А возвращаясь назад, сразу видишь разницу: у скульптора всё в рабочей пыли, кипит процесс.
— Вот в этой разнице и есть сюрприз (улыбается).
— Если посмотреть на всё ваше прошлое, то каким был бы для вас «заказ-мечта»?
— Мечтаю создать что-то по-настоящему огромное. Это про мощь, силу, время. Гигантского мамонта, топтавшего нашу землю, или птицу, парящую в нашем бездонном сибирском небе.
Читайте также на Om1 Омск:
Полвека творчества: в Омске открылась выставка удивительного художника
Арина Барсукова
Ссылка на новость: https://www.om1.ru/afisha/news/423066-pochemu_vernulsja_iz_peterburga_i_boitsja_li_svoikh_skulptur__intervju_s_mikhailom_mininym/