В биографии А. С. Грибоедова есть один эпизод, который часто вспоминают, но ни один исследователь жизни и творчества автора "Горя от ума" не решился как-то прокомментировать его.
История эта содержится в мемуарах С. Н. Бегичева, одного из самых близких друзей драматурга. Бегичев вспоминает, что Грибоедов "был в полном смысле христианином и однажды сказал […], что ему давно входит в голову мысль явиться в Персию пророком и сделать там совершенное преобразование; я улыбнулся и отвечал: "Бред поэта, любезный друг!" - "Ты смеешься, - сказал он, - но ты не имеешь понятия о восприимчивости и пламенном воображении азиатцев! Магомет успел, отчего же я не успею?" И тут заговорил он таким вдохновенным языком, что я начинал верить возможности осуществить эту мысль".
Что это - наивность или беспримерная дерзость? В первом Грибоедова заподозрить трудно. Дипломат, представлявший государственные интересы России в Иране и имевший опыт общения с различными проявлениями ислама, не мог не понимать авантюрности и обреченности такого деяния. Ведь именно на религиозной почве возникали конфликты русских с коренными народами Закавказья, хотя не в обычае Российской империи было преследование иноверцев. Не случайно для физического устранения неугодного шахскому окружению посланника было выдвинуто в качестве официального предлога обвинение в оскорблении Грибоедовым мусульманских святынь.
Бегичев ничего не присочинил - такое трудно выдумать, да и зачем? Наоборот, в научной литературе отмечается сдержанность и основательность Бегичева-мемуариста. Факты, сообщаемые им, обычно подкрепляются и другими источниками. Таким образом, данная история имеет какой-либо смысл лишь при условии, что в ней содержится иносказание, некий намек на что-то близкое к описанному, о чем пока (бегичевские воспоминания датируются 1854 годом) нельзя поведать напрямую.
Читайте "Родину" в Макс - подписаться
Дешифровке рассказа Бегичева отчасти помогают "Памятные записки 1828-1829 гг." П. А. Бестужева. Вот что там говорится о Грибоедове: "Ум от природы обильный, обогащенный глубокими познаниями, жажда к коим и теперь не оставляет его, душа, чувствительная ко всему высокому, благородному, геройскому. Правила чести, коими б гордились оба Катона; характер живой, уклончивый (уҡлончивый - в языке того времени смирный, тихий, уступчивый, миролюбивый. - В. М.), кроткий, неподражаемая манера приятного, заманчивого обращения, без примеси надменности; дар слова в высокой степени; приятный талант в музыке; наконец, познание людей делает его кумиром и украшением лучших обществ. Одним словом, Грибоедов - один из тех людей, на кого бестрепетно указал бы я, ежели б из урны жребия народов какое-нибудь благодетельное существо выдернуло билет, не увенчанный короною, для начертания необходимых преобразований… Разбирая его политически, строгий стоицизм и найдет, может быть, многое, достойное укоризны; многое, на что решился он с пожертвованием чести; но да знают строгие моралисты, современные и будущие, что в нынешнем шатком веке в сей бесконечной трагедии первую роль играют обстоятельства и что умные люди, чувствуя себя не в силах пренебречь или сломить оные, по необходимости несут их иго".
Читайте также:
Где Грибоедов увидел героев поэмы "Горе от Ума"
Нарочитая недоговоренность этих строк проявляется, если рассматривать их в контексте тех исторических "обстоятельств", которые подразумевает Бестужев.
Воспроизведем их в самом сжатом виде. Известно, что во многом заговор провалился потому, что в нем не нашлось центральной фигуры, которая держала бы в руках все нити и направляла общие усилия к единой цели. Претендентов было несколько, но общепризнанный лидер так и не появился. "Северяне", выдвинувшие С. П. Трубецкого на роль диктатора только в ноябре, по ряду существенных пунктов не смогли договориться с "южанами", да и внутри этих двух основных декабристских группировок существовали немалые разногласия.
Разумеется, заговорщики не могли пройти мимо проблемы вождя и неоднократно обсуждали ее. Похоже, что Бестужев именно на такое обсуждение и намекает. В самом деле, "для начертания необходимых преобразований" Грибоедов подходил более других. Он, по общему признанию, умел очаровывать и подчинять себе окружающих, имел опыт ведения государственных дел, был блестяще образован…
Правда, он не принадлежал к "высшей знати", на которую во многом делали ставку декабристы, но вряд ли это было серьезной помехой. Еще совсем недавно вся Европа наблюдала за сверхстремительным взлетом артиллерийского поручика, ставшего французским императором. Карьера Наполеона очень интересовала декабристов, о Бонапарте и его роли в истории члены тайных обществ рассуждали и спорили многократно.
Характер и судьба Наполеона занимали и Грибоедова. Он собирался сделать его одним из персонажей драмы "1812 год". В плане этой пьесы (она не была осуществлена) Наполеон размышляет о России, "о юном первообразном сем народе, об особенностях его одежды, зданий, веры, нравов. Сам себе преданный, - что бы он мог произвести?".
Вообще, тема избранничества для Грибоедова была особенно привлекательной. За два года до событий на Сенатской площади он написал стихотворение "Давид" - вольное переложение 151-го псалма царя Давида. Намеренно архаическая лексика здесь не в состоянии остудить накала чувств, испытываемых автором, который грезит о великих свершениях.
- Елеем благости небесной
- Меня помазал. - Что ж сии
- Велики братия мон?
- Кичливы крепостью телесной!
- Но в них дух Божий, Бога сил,
- Господень дух не препочил!
- ...
- Но я мечом над ним взыграл,
- Сразил его и обезглавил
- И стыд отечества отъял…
Не зря Пушкин отмечал у автора "Горя от ума" "честолюбие, равное его дарованиям", находя Грибоедова "человеком необыкновенным". А далее (все это в "Путешествии в Арзрум") рядом с именем Грибоедова словно невзначай возникает имя Наполеона. "Люди верят только славе и не понимают, что между ними может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствовавший ни одною егерскою ротою, или другой Декарт, не напечатавший ни одной строчки в "Московском телеграфе". Кажется, не приходится сомневаться, что Пушкин хорошо знал цену слова: в краткой и емкой характеристике Грибоедова, начертанной в "Путешествии…" крупными и уверенными штрихами, места случайному нет.
По всей вероятности, и Бегичев, вспоминая о Магомете, иносказательно обрисовывал масштабность честолюбивых замыслов Грибоедова. Этот эпизод как-то заполняет "декабристскую" лакуну в воспоминаниях Бегичева. А она очевидна. Бегичев воспроизводит ряд подробностей из жизни драматурга, но ни словом не проговаривается о столь важном событии, как участие Грибоедова в заговоре. Мемуарист был уверен, что открыто в печати об этом сообщить еще невозможно. Вот почему о дерзновенности замыслов Грибоедова говорится иносказательно.
Сам Грибоедов вовсе не был мечтателем, грезившим о славе и могуществе. Факты свидетельствуют о том, что он искал свой шанс. Лето 1825 года он провел в Крыму, а перед этим заезжал в Киев, где тотчас по приезде виделся почти со всеми видными членами Васильковской управы Южного тайного общества. В конце июня в Алуште он посетил польского графа Г. Олизара, на вилле которого имел встречу с А. Мицкевичем и Г. Ржевусским, высланными в Россию за участие в тайном Патриотическом польском обществе. Потом Грибоедов собирался ехать в Одессу или в Бердичев, хотя никаких личных дел у него там не было, кроме свидания с кем-то из "южан".
С южными заговорщиками Грибоедов виделся в очень опасный для их организации момент. Не сегодня-завтра они могли быть раскрыты (правительство уже располагало данными о существовании заговора), а посему "южане" намеревались принять решительные меры, дабы не оказаться бесславно погребенными в казематах Петропавловской крепости. Они знали, что Грибоедов пользуется доверием и петербургских "братьев"*, и Ермолова. Через посредничество петербургского гостя, выполнявшего роль эмиссара "северян", который должен был договориться об объединении сил и выработке общего плана действий, они хотели привлечь на свою сторону и всесильного наместника Кавказа, чья армия представляла собой самую внушительную силу в стране.
- * Многие декабристы были членами ("братьями") масонских лож.
Если бы восстание одновременно вспыхнуло в трех разных концах страны, оно вполне могло оказаться успешным. И здесь многое зависело от миссии Грибоедова, который в тот момент как бы сфокусировал готовые прийти в движение силы.
В какой-то момент у Грибоедова, вероятно, и возникло ощущение, что его дерзновенные планы осуществимы, что само Провидение отвело ему роль вершителя исторических судеб. Но, надо полагать, подобное ощущение было недолгим: в общении с заговорщиками-южанами он вскоре убедился, что "сто прапорщиков" не сумеют изменить "государственный быт России", "Шумим, братец, шумим…"
Читайте также:
Александр Грибоедов "был бескорыстен и умел порабощать умы"
Уже в начале осени Грибоедов был настроен весьма пессимистически. 12 сентября перед отъездом из Крыма он пишет Бегичеву: "А мне между тем так скучно! так грустно! думал помочь себе, взялся за перо, но пишется нехотя, вот и кончил, а все не легче. Прощай, милый мой. Скажи мне что-нибудь в отраду, я с некоторых пор мрачен до крайности. - Пора умереть! Не знаю, отчего это так долго тянется. Тоска неизвестная! воля твоя, если это долго меня промучит, я никак не намерен вооружиться терпением; пускай оно останется добродетелью тяглого скота. Представь себе, что со мною повторилась та ипохондрия, которая выгнала меня из Грузии, но в такой усиленной степени, как еще никогда не бывало. Одоевскому (Александру. - В. М.) я не пишу об этом; он меня страстно любит и пуще моего будет несчастлив, коли узнает. Ты, мой бесценный Степан, любишь меня тоже, как только брат может любить брата, но ты меня старее, опытнее и умнее; сделай одолжение, подай совет, чем мне себя избавить от сумасшествия или пистолета, а я чувствую, то или другое у меня впереди".
Пушкин тоже тяжело переживал крах заговора, беспокоился о судьбе "товарищей и братьев", но ему и в голову не приходила мысль о самоубийстве. Грибоедовым же "тоска неизвестная" овладевает, когда до развязки остается еще более трех месяцев. Он словно провидит грядущее, не сулящее ничего, кроме крушения общего дела и собственных "наполеоновских" ("магометовских") планов. Ровно за неделю до событий на Сенатской площади он снова пишет тому же Бегичеву: "Кроме голоса здравого рассудка есть во мне какой-то внутренний распорядитель, наклоняет меня ко мрачности, скуке, и теперь я тот же, что в Феодосии, не знаю, чего хочу, и удовлетворить меня трудно. Жить и не желать ничего, согласись, что это положение незавидно".
Однако энергичная натура Грибоедова не могла вечно оставаться в бездействии. Он еще раз пробует осуществить свои "замыслы безграничные". В 1828 году назначенный посланником в Персию Грибоедов вместе с тифлисским гражданским губернатором П. Д. Завилейским затевает организацию "Российской Закавказской компании".
Давний недоброжелатель Грибоедова Н. Н. Муравьев, проживавший в это время в Тифлисе и видевший все происходящее вблизи, может быть, глубже других понял суть намерений Грибоедова. В своем дневнике Муравьев записал: Грибоедов "сделал проект о преобразовании всей Грузии, коей правление и все отрасли промышленности должны были принадлежать компании наподобие Восточной Индии (то есть Ост-Индской английской торговой компании. - В. М.). Сам главнокомандующий и войска должны были быть подчинены велениям комитета от сей компании, в коем Грибоедов назначил себя директором, а главнокомандующего членом (неточность: И. Ф. Паскевичу, сменившему Ермолова, Грибоедов предлагал стать президентом компании, хотя эта должность была бы более почетной, нежели значительной. - В. М.); вместе с сим предоставил он себе право объявить соседственным народам войну, строить крепости, двигать войска и все дипломатические сношения с соседними державами".
Трагический опыт декабристов не прошел для Грибоедова даром. Он, по Бисмарку, умел учиться не только на собственных ошибках, но и на ошибках других.
На сей раз планы Грибоедова уже не столь грандиозны и основываются на более твердой почве: собственные интересы его в данном случае совпадали с интересами государства, стремящегося к упрочению экономики окраин.
Однако это была лишь видимая часть айсберга. В сущности грибоедовского проекта имелась и "вторая, тайная цель - сепаратистская, отделение, "отложение" от России с благословения русского же правительства. Это была сложная, "иезуитская" игра…". Как проницательно заметил Ю. Н. Тынянов в своем романе о Грибоедове, "он хотел быть королем…".
Вполне возможно, что, идя к этой цели, Грибоедов вдохновлялся конкретными примерами того, как можно сочетать личные устремления с требованиями государственной системы.
Именно в этом направлении двигался знакомый Грибоедову граф М. С. Воронцов. По определению современного историка, это был "тип англичанина, успешно хозяйничающего в своих наместничествах - и в Тифлисе, и особенно в Крыму. Это Воронцов устроил порто-франко в Одессе. Вообще, его можно назвать "удавшимся" Грибоедовым - за исключением, конечно, того, что "Горе от ума" он не написал: царская служба не помешала ему, как говорили раньше, "под рукой" достичь всего того, к чему стремился в проекте Грибоедов".
И пример А. П. Ермолова был у Грибоедова перед глазами. Под его началом постигал он сложность дипломатии на Востоке и у него перенимал "науку власти". Далеко не во всем Грибоедов был согласен с Ермоловым, но личность прославленного генерала и масштабы его деятельности, несомненно, убеждали автора "Горя от ума" в том, что Кавказ - сфера неограниченных возможностей и что в этом месте и в это время грешно быть инертным.
Царю грибоедовский проект понравился. И если бы посланник Российской империи не погиб в январе 1829 года в Тегеране, кто знает, как сложилась бы его судьба в дальнейшем! Грибоедову не довелось стать ни русским Наполеоном, ни Ермоловым, ни Воронцовым… Наверное, это и к лучшему. Он запечатлелся в истории нашего отечества прежде всего как автор гениальной комедии и дипломат… А как бы повлияло на эту славу его пребывание в роли российского диктатора или кавказского набоба?
Читайте также:
Масонский знак спас декабриста Батенькова от смерти
Восстание декабристов на картинах и гравюрах (СМОТРЕТЬ ФОТО)
Автор: Виктор Мещеряков