Ты садись, садись на табуретку, не маячь над душой. А то у меня от твоих охов и ахов давление, честное слово, подскочит до небес.
Ну так вот. Я про Ирку свою. Ты ж её помнишь — ещё маленькой всё норовила с твоим Ванькой за гаражи сбегать, пока мы их на поводке не держали. Выросла, дура. А ума — как у той курицы, которую в детстве погладить хотела, а та ей в глаз клюнула.
И скажи ты мне, старый человек: где у них, у молодых, то самое место, которое должно думать? Если оно вообще им природой положено? А, Нин?
Молчит она. Вот и Ирка моя молчит, когда я её спрашиваю. А глазами так зырк-зырк — будто это я перед ней виноватая.
Короче, привела она в дом квартиранта. Нет, ты не так поняла. Не съемщика, который мне бы ползарплаты отстёгивал за угол у окна. А этого... как его... Артемку. Артемку-Ерему, будь он неладен. Познакомились, говорит, в интернетах ваших. А он, значит, не местный. Приехал покорять Москву — чтоб ей пусто было.
Я сразу сказала: «Ира, уймись. Куда ты вечно приткнёшься со своей добротой душевной?» Её все норовят в черпак слить да выпить залпом. А она мне: «Мам, ты ничего не понимаешь в высоких чувствах. У нас любовь-морковь и полное взаимопонимание».
Ну, думаю, любовь — дело молодое. Гормоны скачут, как блохи на собаке. Попрыгают — и слезут. Я ж не изверг, Нин. Я ж всё понимаю. Думала — ну, поживет парень недельку, осмотрится, найдёт работу. И снимут они с Иркой хату. Вон на соседней улице баба Зина угол сдаёт за копейки. Хоть и с удобствами во дворе, но для молодёжи это ж романтика. Едрёна вошь!
Ага. Щас! Держи карман шире. У бабы Зины им, видите ли, контингент не тот. Тараканы размером с хомяка. А Артем — он же у нас эстет, он привык к другой обстановке.
И остался.
Месяц живёт, второй пошёл. Вроде парень как парень, не буйный. Пахнет от него не перегаром, а каким-то сладеньким — как от девки, гелем для душа, что ли. Но повадился он, Нин, на мою кухню — как кот на сметану. И ведь не просто так забежит чайку хлебнуть, как нормальные люди делают. Перехватить бутерброд на бегу. Нет. Это целый ритуал.
Утром я выхожу на вахту — кастрюли сдвинуты, сковородка жирная. Масло топлёное на полпальца в мусорке — он жарил себе яичницу из моих яиц, заметь. Я, Нин, эти яички на рынке у тёти Маши поштучно выбираю. Чуть ли не под курицу заглядываю, чтоб домашние были. А он их — шмяк на сковороду. И колбасу мою, докторскую, режет кубиками. Колбаса-то на завтрак мне на три дня растянуть. Я её тоненько, прозрачно так строгаю, чтоб и дух был, и экономия. А этот ломтями шпарит.
И главное что? Я как-то раз не выдержала и говорю: «Артем, милый, ты бы хоть предупреждал, что ли. Я бы тебе отдельно оставила. А то я рассчитываю на неделю, а к среде у меня шаром покати». А он на меня глазищами своими, как у побитого спаниеля, хлоп-хлоп. И таким голосом, тихим: «Ой, извините, теть Вер. Я не подумал. У нас дома как-то проще было. Мама всегда рада была, если я ем».
И вот тут, Нин, этот крючок, на который я ловлюсь, как глупая... Ведь я баба, Нин, мягкая внутри, как переспелая хурма. Мне сразу стыдно становится до одури. Думаю: ну действительно, что я как этот Плюшкин над каждой крошкой трясусь? Парень молодой, организм растущий. Двадцать пять лет — это ж не шутки. Там котлета не успевает до желудка долететь, как уже рассосалась. И мама у него там, в этом его городке, наверное, убивается — как он тут один, без присмотра.
И начинаю я, дурища старая, подкармливать его уже сознательно. Встану в шесть утра, пока Ирка дрыхнет до обеда — у них же график свободный, творческие личности — и шуршу по хозяйству. Нажарю гору сырников. Сметану пожирнее куплю. Варенье открою прошлогоднее, вишнёвое, которое берегла до Нового года. Он выплывает из комнаты, волосы дыбом, трусы семейные до колен. Зевает, как лев после спячки. И сразу к плите. «О, теть Вер, — говорит, — вы волшебница!» И уминает штук восемь, не поморщившись.
А я стою, как та самая бабушка из сказки, у разбитого корыта. И таю от этого «волшебница». Хочется же, Нин, чтобы оценили. Хочется быть нужной — вот в чём наша бабья трагедия.
Ты спросишь, а Ирка-то что? А ничего. Она вообще в облаках витает. Прибежит на кухню, чмокнет меня в щеку, схватит яблоко. «Мам, ты прелесть!» — и обратно к своему мольберту. Или за комп. Она у меня иллюстратор, видите ли. Мультики рисует за деньги. И все её мысли где-то в параллельной вселенной, где бегают единороги и нет очереди в поликлинику. А быт ей по боку. Для неё что полный холодильник, что пустой — разницы нет. Питается она святой водой и энергией солнца.
А вот Артемочка наш питается калориями. И много.
Ладно, думаю, бог с ним, с завтраком. Но обед, Нин! Обед — это отдельная песня. Песнь печали и разорения моего бюджета. Я работаю на дому. Семинары свои провожу, консультации психологические. Да-да, вот у самой тараканы в голове размером с кота, а туда же — людей учу жить. К обеду у меня окошко. Я, значит, быстренько варю себе супчику на два дня и тушу куриное филе с гречкой. Диетическое, всё по уму. Чтоб зад свой в эти джинсы упихать, которые я три года назад по акции урвала.
Выхожу я, значит, из кабинета — вся такая просветлённая после сеанса, с мыслью о вечном и о гречке. Захожу на кухню — а там тишина и благодать. Только кастрюля сиротливо стоит на плите. Пустая. Блестит, как лысина моего бывшего. Сполоснутая, кстати, аккуратно — вот в этом ему не откажешь, чистоту любит. А рядышком в раковине — тарелка из-под моей гречки. И вилка, которой он, судя по остаткам, курицу ловил. Заглядываю в холодильник — а там и огурчики мои малосольные початы. И компот из сухофруктов выпит ровно до того уровня, когда уже и предлагать стыдно, а выливать жалко.
И я сижу, Нин, жую этот листик салата, который он мне оставил — видимо, из жалости. И думаю. А не обнаглел ли он, часом? Ну, прости, вырвалось. Но ведь это как вообще понимать? Я не жадная, Нин, ты знаешь. Я последнюю рубаху с себя сниму и порву на портянки, если человеку надо. Но тут дело не в деньгах, хоть они и немалые. Дело в принципе. В отношении.
Я ему — не мать и не жена. Я, блин, мать его девушки! Будущая тёща, мать её за ногу! А он меня воспринимает как бесплатное приложение к плите и холодильнику. Я для него — функция. Тётя Вера, которая волшебница. Взмахнула палочкой — появились щи. Ещё раз взмахнула — сварились сосиски. И никакой обратной связи. Нет, он, конечно, «спасибо» говорит. Не бухает, не дебоширит. Но когда он вчера приволок своего дружка Гошу — такого же неприкаянного покорителя столицы — и они вдвоём, пока я заполняла налоговую декларацию, сожрали стратегический запас пельменей, слепленных моими руками под сериал про ментов, вот тут у меня что-то екнуло и треснуло.
Я выхожу вечером, а они сидят на моей кухне — довольные, как два удава, и играют в шахматы. Пельменями пахнет так, что соседский кот снизу пришёл с претензией. Я говорю: «Ребята, а вы вообще думали, что я тоже, может, ужинать хочу?» А Артемка так спокойно, не отрываясь от доски: «Теть Вер, так мы вам оставили. Штук пять на дне осталось».
Пять штук, Нин! Это даже не смешно, это уже диагноз. Я ему говорю: «Артем, милый, давай мы с тобой по-взрослому поговорим. Ты планируешь как-то участвовать в продовольственной программе?» Смотрю на Ирку — она в углу с ноутбуком, уши в наушниках, как у Чебурашки. Ничего не слышит. А если и слышит, то делает вид. А он на меня смотрит опять этим взглядом спаниеля, брошенного на трассе, и говорит: «Так я Ире деньги даю, на хозяйство». — «Какие деньги? — кричу я Ирке. Потому что у меня сейчас сосулька с крыши упадёт на голову от такого сюрприза. — Какие деньги?!»
Немая сцена. Ирка вынимает один наушник — и такая вся невинная, как монашка на выданье. «Мам, ну он даёт мне немного. Чисто символически, на кофе и перекус». — «На кофе, — говорю я севшим голосом, — значит, на кофе. А борщ этот кофе сам себя из воздуха материализует? А котлеты — они у нас тоже под кофейную статью попадают?» Ирка начинает юлить: «Это же наш общий бюджет, мы — семья, у нас всё пополам». — «Семья, — говорю, — это когда папа с мамой на заводе по две смены и дети донашивают штаны за старшими. А это что? Коммуна хипстерская? У него, может, семья — это когда тётя на халяву обеспечивает их высокодуховные потребности в виде шахмат и пельменей?»
Тут этот, Артемка, оторвался-таки от своей партии. Встал. Выпрямился. Спина прямая, как у пионера на линейке. И говорит — но не мне, а Ирке, с таким укором, понимаешь: «Ира, ты говорила, у вас с мамой нет проблем с жилплощадью и питанием. Ты говорила, она только рада помочь молодым встать на ноги. Я не готов к тому, что меня попрекают куском хлеба».
И пошёл в комнату. Ирка за ним, чуть не плачет. А я осталась стоять, как оплёванная.
Нет, Нин, ты вдумайся! Я — попрекаю! Я — их попрекаю куском хлеба, который они сожрали, не спросив, вместе с маслом! Меня обули, как глупую, и ещё меня же и выставили в роли цербера у холодильника.
Я пришла к себе в спальню, и меня всю трясло. И знаешь, что самое поганое? Я ведь на секунду поверила, что я и правда — жмотка. Что я — та самая вредная бабка из анекдотов, которая трясётся над пакетом с гречкой. Думаю: а может, и правда, ну что мне, жалко? Зарабатываю я нормально, пенсия капает. Алименты бывший, козёл, правда, перестал платить, но я привыкла. Может, ну его, этого Артёма? Пусть живёт, пусть ест, лишь бы дитятко моё неразумное счастливо было. Ведь Ирка-то и правда расцвела. Глаза горят, спина прямая. Рисует она теперь не просто белочек, а такие, говорит, философские метафоры вселенской скорби, что ей заказ из самого Берлина пришёл. И всё это, говорит, благодаря энергии Артема, который её «заземляет».
Заземляет он её, понимаешь ли, через мои макароны по-флотски.
И вот тут вступает моя вторая половинка, мой внутренний демон, которого я зову Людка. Я её не видела сто лет, а тут как раз она позвонила, и я к ней понеслась, как на исповедь. Людка — она моложе меня. Но вся жизнь у неё такая, что мама не горюй. Три мужа. Все трое, как она говорит, «экспонаты палеонтологического музея» — древние и бесполезные. Детей нет. Зато есть своя фирма по продаже каких-то шурупов. И характер — кремень, об который все эти сопливые мои рефлексии разбиваются в пыль.
Прихожу к ней в офис, а у неё там всё строго — стекло и металл. Садимся пить чай. Я ей выкладываю всю эту эпопею, от яичницы до пельменей. Жалуюсь, как сирота казанская. Мол, так и так, Люд, живёт у меня этот нахлебник, совесть мою пьёт ложками. А дочь родная против меня же идёт. И заканчиваю этой трагической нотой: «Нечего загадывать, видимо, судьба моя такая — быть дойной коровой для молодых талантов. Может, отстать от них? Пусть подавятся моей колбасой. Может, хоть в старости мне кружку воды подадут. Или не подадут?»
Людка слушала меня, слушала, размешивая сахар в чашке так тщательно, будто серную кислоту в растворе. А потом как рявкнет своим командным голосом, которым она, наверное, шурупы свои продаёт: «Вера, ты совсем уже со своей психологией мозги свернула в трубочку?» «В смысле?» — спрашиваю. А она мне: «В прямом. Ты эту сладкую парочку из какой помойки вытащила — я не спрашиваю, это твой крест. Но ты сейчас стоишь и дрожишь, что они тебе стакан воды не подадут. А ты подумала, что они тебе этот стакан должны подать, даже если ты завтра им всю жрачку на ключ закроешь? Потому что ты — мать. И ты пустила их в СВОЙ дом. А они, по факту, тебя грабят. Не воруют кошелёк — нет, это банально. Они воруют твоё время, твои силы, твои продукты и, что самое главное, твоё моральное право чувствовать себя хозяйкой. Ты в своей собственной кухне ходишь на цыпочках, чтобы не спугнуть чужого мужика, который жрёт твои котлеты!»
Я сижу, Нин, как оплеуху получила. А она продолжает, накручивая обороты: «Ты платишь ипотеку или коммуналку? Коммуналку. Ты покупаешь еду? Ты. Ты обеспечиваешь быт? Ты. В чём тогда функция этого мальчика-одуванчика? В том, что он твою дочь заземляет? Так это не заземление, это короткое замыкание на корпус! Он ищет мамочку, которая будет его обслуживать, пока он будет играть в шахматы и искать себя. А Ирка твоя, прости, конечно, но она дура, которая нашла такого же дурака. И теперь они оба сидят у тебя на шее, свесив ножки, и делают вид, что это норма. А это — ненормально. Ты не жмотка. Ты — спонсор, который даже спасибо по-человечески получить не может. Одни только спаниельи глазки».
Я пытаюсь что-то вякнуть про «высокие чувства» и «энергию Берлина». А Людка аж расхохоталась — так зло, со звоном. «Энергия Берлина, — говорит, — это здорово. Но пусть эту энергию оплачивает герр Шульц из Берлина, понял? Пусть Ирка получит гонорар и купит продукты на неделю. И скажет своему Артему: "Дорогой, мы живём за мамин счёт, давай-ка теперь недельку поживём за наш. И покажи, на что ты способен, кроме как сковородку вылизывать". И посмотришь, милая моя Вера, как быстро этот квартирант сбежит искать другую столовую, где дают бесплатный суп с котом и без вопросов. Или, может, удивит всех, встанет и пойдёт работать? Но что-то мне подсказывает...»
Она не договорила. Но я и так всё поняла. Я вернулась домой и решила устроить этот эксперимент, Нин. Внутри у меня всё дрожало, но демон Людка сидел на плече и шептал: «Ты имеешь право, ты им не кухарка». Я зашла на кухню, а там опять эта идиллия: Артем с Иркой пьют чай с моими сушками. Я им спокойно так и говорю: «Ребята, мне очень жаль, но у меня аврал на работе. Заказов нет, доллар скачет, вы же знаете. С завтрашнего дня у нас общий бюджет. Продукты покупаем по очереди или скидываемся в конверт. И, Артем, я была бы благодарна, если бы ты взял на себя ужины, пока я в сессиях».
И тут, Нин, повисла та самая знаменитая тишина, которую можно было резать ножом для масла и намазывать на хлеб. Артем перестал жевать. Смотрит на меня — а глазки-то уже не спаниеля, какая-то сталь в них появилась, холодок. Ирка сидит красная, как варёный рак. А я стою, сердце колотится, но на попятную не иду. «И ещё, — добавляю, — меня дико выматывает мыть гору посуды. Давайте составим график дежурств, как в нормальном общежитии».
И вот уже неделя прошла. Артемка наш забегал, засуетился. Сказал, что у него открылись «новые карьерные возможности», но они требуют его присутствия в коворкинге с утра до ночи. На кухне теперь тишина. Суп стоит третий день, прокисает. Ирка ревёт в подушку, говорит, что я разрушила их «творческий кокон». А я ем свою гречку, смотрю на этот нетронутый суп и думаю: «Разрушила кокон — и слава богу. Бабочки из него всё равно не вылупилось бы. Только жирная гусеница, которая съела все мои запасы».
Людка звонила вчера, спрашивает: «Ну что, Вера, как там твой боевой фронт?» Я ей: «Отступил противник». А она мне выдаёт, даже не поперхнувшись: «Вот видишь, а ты боялась. Они, Вер, как тараканы. Боятся не дихлофоса, боятся света и голого пола без крошек. Как только ты перестала крошки со стола смахивать им в рот, у них сразу лактация закончилась. А ты сильная, я всегда говорила. Дура только потому, что долго терпишь. А так — всё правильно. Пусть катится колбаской по Малой Спасской».
И я, знаешь, Нин, сидела и смеялась. Сквозь слёзы, правда. Глядя на осунувшееся лицо Ирки, которая, может быть, только сейчас поняла: любовь — это не только рисовать мультики, но и стоять у плиты для того, кто даже не готов купить эту гречку. А может, и не поняла. Молодёжь — она ж сейчас гибкая, как пластилин. Сегодня лепим из себя свободную художницу, завтра — жертву абьюза. А послезавтра, глядишь, и бизнес-леди, если мама перестанет кредит доверия открывать.
Но это уже не моя забота. Моя забота теперь — вовремя съесть свой ужин, пока никто не видит. И не мучиться чувством вины.
А для полного счастья, как сказала бы Людка, «этим двоим не хватает только одного — сходить куда подальше». И тут я с ней, пожалуй, соглашусь.
Вот такая, Нин, петрушка.
Коньячку махнём за освобождение жилплощади?
✅ Вы дочитали до конца. А это значит, что что-то в этой статье отозвалось у вас. Если вы хотите узнать больше о том, как быть счастливой и любимой, о чем обычно замалчивают, то подписывайтесь на канал и ставьте «Нравится».
❤️ Спасибо тем, кто поддерживает канал! Благодаря вам я продолжаю публиковать статьи. Вы можете нажать «поддержать» или подписаться на премиум статьи, если хотите помочь каналу. Становитесь частью нашего закрытого круга, где делятся проверенными секретами и опытом.