Этот июньский день в «Сосновке» выдался невыносимо, мучительно тяжелым. С самого раннего утра небо над дачным кооперативом затянуло белесой, глухой пеленой, сквозь которую солнце светило как тусклая лампочка в пыльном плафоне. Воздух стоял абсолютно неподвижно, густой и липкий, словно кисель. Листья на яблонях и вишнях безвольно поникли, не шевелясь даже на миллиметр.
Вы читаете продолжение пятой главы.
Первая глава. Вторая глава. Третья глава. Четвертая глава.
Природа словно замерла в тревожном ожидании. Назойливые, злые мухи облепляли липкие ленты на верандах, вода в железных бочках для полива нагрелась до состояния парного молока, а старенькие транзисторные приемники, по которым дачники обычно слушали новости или концерты по заявкам, издавали лишь треск и глухое шипение статического электричества. Приближалась большая гроза.
На участке Виктора Громова, отставного военного, где обычно царил идеальный, выверенный до миллиметра порядок, тоже чувствовалось напряжение. Оно исходило не только от свинцового неба, но и с открытой веранды крепкого, обшитого вагонкой дома.
— Я не понимаю, почему я должна сидеть здесь, как под домашним арестом! — звенящим от сдерживаемых слез голосом кричала пятнадцатилетняя Лена. Она стояла посреди веранды в своей новой, с трудом добытой модной джинсовой юбке, сжимая в руках дерматиновую сумку. — У девочек сегодня дискотека в парке, мы в город договаривались поехать! Электричка через сорок минут!
Виктор Громов сидел в плетеном кресле. Его аккуратные седые усы вздрагивали, а тяжелый, непреклонный взгляд исподлобья буквально придавливал внучку к полу.
— Никаких электричек, Елена. Разговор окончен, — отчеканил он своим фирменным раскатистым басом, не терпящим возражений. — Ты на небо смотрела? Штормовое предупреждение передавали. А во-вторых, наш кооператив на грани сноса. Вчера опять комиссия из ведомства приезжала, землю мерили. В такое время семья должна быть вместе, на своих позициях. А не по танцулькам бегать.
— Каким позициям, дедушка?! Это дача, а не линия фронта! — Лена в отчаянии всплеснула руками, отбрасывая со лба длинную челку. — Ты из всего делаешь казарму! Я задыхаюсь здесь! Тебе плевать на то, чего хочу я, главное — чтобы все ходили строем по твоим правилам!
Она резко развернулась, собираясь выскочить с веранды, но не успела.
Сначала наступила звенящая, абсолютная тишина. А в следующую секунду небо над лесом раскололось пополам. Оглушительный, сухой треск грома ударил по барабанным перепонкам так, что задрожали стекла в окнах. И тут же налетел шквальный ветер. Он ударил в лицо горячей пылью с дороги, сорвал с веревки сохнущее белье и яростно закрутил его в воздухе.
Где-то на соседней улице с тошным хрустом переломился ствол старой, изъеденной короедами антоновки. Раздался громкий хлопок — это оборвались и заискрили провода на ближайшем столбе. Кооператив мгновенно погрузился во тьму, а с небес обрушилась сплошная, непроглядная стена ледяной воды.
— В дом! Живо! — скомандовал Громов, вскакивая с кресла.
В этот момент калитка на участок Громовых с грохотом распахнулась. Ветер буквально втолкнул во двор несколько фигур, пытавшихся укрыться от внезапного урагана. Это были Андрей со Славкой, возвращавшиеся с дальнего пруда, а за ними, тяжело опираясь на палку и поддерживая друг друга, спешили Антонина Васильевна и старый сторож Егор Савельевич.
— Виктор, пусти переждать! — сквозь шум ливня прокричала Антонина Васильевна, придерживая свой насквозь промокший белый платок. — До нашей улицы не добежим, смоет!
Громов молча распахнул тяжелую входную дверь, пропуская промокших до нитки соседей в сени.
В просторной гостиной Громовых было темно и сухо. Пахло сушеными травами, старым деревом и крепким чаем. Хозяин чиркнул спичкой и зажег большую керосиновую лампу «Летучая мышь». Желтый, дрожащий свет выхватил из мрака испуганные лица подростков, стекающую с плаща сторожа воду и бледное, напряженное лицо Лены.
Громов немедленно начал действовать так, как привык всю жизнь — отдавать приказы.
— Так, пацаны, разулись живо, половики не топтать! Вон там старые газеты, подложите под обувь. Антонина Васильевна, садитесь к печи, там теплее. Елена, принеси всем сухие полотенца и организуй горячий чай, у нас термос с утра заварен. Отставить панику, дом капитальный, выдержит.
Все послушно засуетились. Андрей снял мокрые кеды, чувствуя, как по ногам бегут мурашки от холода. Но когда Лена принесла стопку вафельных полотенец и с глухим стуком бросила их на стол перед дедом, воздух в комнате стал плотнее, чем был на улице перед грозой.
— Пожалуйста, возьмите, — сухо сказала девушка, глядя прямо в глаза Громову. — Товарищ командир, разрешите идти в свою комнату? Приказ выполнен?
Антонина Васильевна неодобрительно покачала головой, а мальчишки замерли в углах, боясь дышать. Громов медленно выпрямился, его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки.
— Ты как с дедом разговариваешь при посторонних? — тихо, но угрожающе произнес он.
— А как с тобой еще разговаривать? — вдруг сорвалась Лена. По её щекам покатились слезы обиды, смешиваясь с каплями дождя. — Ты же не умеешь просить! Ты только приказываешь. "Стой", "иди", "молчи". Для тебя тут все — подчиненные. И этот дом твой идеальный, и грядки эти по линеечке. Тебе не люди нужны, тебе нужен идеальный гарнизон! Ты даже не замечаешь, что мы все живые!
Она всхлипнула и, закрыв лицо руками, убежала в соседнюю комнату, громко хлопнув дверью.
Тишина в гостиной стала невыносимой. Лишь дождь с остервенением сек по жестяной крыше, да шипел фитиль керосиновой лампы. Громов стоял посреди комнаты. Его широкие плечи, обычно расправленные с военной гордостью, вдруг как-то разом опустились, обмякли. Он тяжело, по-стариковски опустился на табурет и закрыл лицо большими, мозолистыми руками.
— Строг ты с ней, Витя, — мягко, без обычного ворчания сказала Антонина Васильевна, кутаясь в сухую шаль. — Девочка же молодая, ей дышать хочется, а ты её в тиски.
Громов убрал руки от лица. В тусклом свете лампы Андрей увидел то, чего никогда не ожидал увидеть — в глазах непреклонного, сурового соседа стояли слезы.
— А я не умею по-другому, Тоня, — голос Громова дрогнул, потеряв свою металлическую нотку. Он обвел взглядом комнату. — Вы думаете, мне эти ровные грядки нужны? Или этот забор неприступный?
Он горько усмехнулся и посмотрел на мерцающее пламя лампы.
— Когда Машенька моя, жена, заболела... она ведь уже ходить почти не могла. Но каждое лето просилась сюда. Это она этот дом уютным сделала. Вон те ставни голубые — сама красила. Кусты сирени под окном — её руки сажали. Помню, как она с Ларионовым нашим, с Павлом Егоровичем, до хрипоты спорила, где пионы сажать: он ей по агрономической науке доказывал, а она ему — по красоте. И переспорила ведь фронтовика!
Громов сглотнул подступивший к горлу ком.
— Когда её не стало, я думал, с ума сойду в городской квартире. А сюда приезжаю — и словно она рядом. Я каждое утро встаю и порядок навожу так, как она любила. Чтобы ни соринки, ни травинки лишней. Я этот дом держу, потому что это единственное место, где я до сих пор слышу её голос. А теперь эти из министерства хотят пригнать бульдозеры... Если они снесут "Сосновку", они снесут мою Машу. Второго раза я её не похороню. Вот и срываюсь на Ленке от бессилия. От страха.
От этих слов у Андрея защемило сердце. Он вдруг понял, что за железным фасадом Виктора Громова прятался глубоко раненый, бесконечно одинокий человек, отчаянно цепляющийся за свою память. Егор Савельевич молча достал из кармана мятую папиросу, покрутил в пальцах, но прикуривать не стал, лишь понимающе кивнул.
В этот момент раздался странный звук. Словно что-то чавкнуло и с глухим стуком упало на пол.
Андрей обернулся. В дальнем углу комнаты, где высилась массивная кирпичная печь, белая штукатурка покрылась темными пятнами. Ветер сорвал защитный козырек с трубы на крыше, и дождевая вода потекла прямо внутрь старой кладки. Штукатурка размокла, вспучилась, и от неё отвалился солидный кусок, обнажив потемневшие кирпичи.
— У вас печь потекла, дядя Витя! — воскликнул Андрей, подбегая к углу.
Мальчик присел на корточки, чтобы собрать куски грязной штукатурки, как вдруг его взгляд зацепился за странную деталь. В том месте, где отвалился самый большой кусок, между двумя кирпичами виднелась глубокая, ровная ниша. Она явно была сделана специально. А внутри ниши, засыпанный многолетней пылью и сажей, лежал плотно свернутый в трубку кусок плотной, пожелтевшей бумаги.
Андрей, забыв о приличиях, сунул руку в тайник и вытащил находку. Его пальцы дрожали. Он вспомнил обгоревшее письмо с нарисованной печной трубой и цифрой «3», которое они со Славкой нашли на заброшенном участке №17.
— Что там у тебя, малец? — нахмурился Громов, подходя ближе и забирая у мальчика лампу, чтобы посветить.
Андрей осторожно, боясь порвать ветхую бумагу, развернул свиток на столе. Это был не тот самый спасительный документ с печатями, о котором мечтал весь кооператив. Это была старая, нарисованная от руки тушью и выцветшими карандашами схема.
— Это же план нашей «Сосновки»! — ахнул Славка, нависая над столом. — Смотрите, год написан — 1959!
Схема действительно изображала кооператив в самом начале его существования. Некоторые улицы были лишь намечены пунктиром. Но самое главное было в другом. На квадратике, обозначавшем участок под номером «3», был четко, с нажимом прорисован летящий журавль — тот самый символ Ларионова, который они уже видели вырезанным под старой скамейкой у колодца.
Громов хмыкнул и в изумлении потер небритый подбородок, переводя взгляд с пожелтевшего листа на развороченный угол печи:
— Журавль... Вот теперь всё сходится. А я-то думаю, откуда в моей стене дыра! Эту печь мне аккурат в шестидесят третьем покойный Павел Егорыч класть помогал. Печник-то он был знатный. Выходит, пока я за глиной ходил да раствор месил, он этот тайник в кирпичах и заложил...
— Участок номер три... — задумчиво пробормотала Антонина Васильевна, вглядываясь в пожелтевший лист. — Это чей же будет?
Егор Савельевич, до этого момента тихо сидевший в тени, медленно поднялся. Он подошел к столу, посмотрел на нарисованного журавля, и его лицо при свете керосиновой лампы стало пепельно-серым. Старик оперся сухими, узловатыми пальцами о край столешницы.
— Значит, Павел всё-таки оставил дорогу, — почти шепотом произнес старый сторож. Он тяжело оперся сухими пальцами о стол и поднял глаза на присутствующих. — Только ведет она не туда, куда вы думаете. Когда рисовалась эта схема, третий участок не предназначался для жилья. Там стояло совсем другое здание... из-за которого мы все тогда едва не стали врагами.
Конец шестой главы. Продолжение читайте здесь.
Дорогие читатели, как вы думаете, что на самом деле находилось на участке №3 в далеком 1959 году? Почему старый сторож так испугался этой схемы, и куда ведет запутанный след, оставленный первым председателем Ларионовым? Поделитесь своими догадками в комментариях!
Если вам понравилась эта эмоциональная и напряженная глава, пожалуйста, подписывайтесь на канал и ставьте лайк! Ваша активность — лучшая награда для автора. В следующей части мы вместе с героями отправимся по маршруту старой карты и узнаем тайну, о которой молчали более двадцати лет!