Вера проснулась ровно в 6:47, как всегда, за три минуты до будильника. Тело сработало привычнее, чем процессор в её старом ноутбуке, который, кстати, гудел как Боинг перед взлётом. Она лежала, глядя в потолок, и в утренней полудрёме отчётливо поняла одну вещь: она больше никто.
Не журналист. Не вечный дедлайнер. Не та, кто берёт интервью у чиновников и превращает их быдло-пресс-релизы в связный текст. Она — Вера, сорок пять, сидит дома уже второй год, и единственное, что у неё осталось от предыдущей жизни, — это привычка проверять новости, ещё толком не открыв глаза.
— Ну что там, Третий Рим уже пал? — пробормотал Коля с соседней подушки, не просыпаясь.
— Пока нет, — ответила Вера, вяло скролля ленту. — Но Илон Маск заявил, что мы с вероятностью 99,9 процентов живём в симуляции. Это уже четвёртый раз за два года.
— Он бизнесмен, ему надо, — Коля приоткрыл один глаз. — Ты бы лучше бутерброд ему сделала, а не скроллила. Симуляция она там или нет, а жрать хочется.
Это была их семейная константа. Коля монтировал рекламу и корпоративы, работал дома, жил в дедлайнах, но при этом умудрялся сохранять спокойствие океанского лайнера. Вера же, оставшись без работы, стала похожа на катер, который отвязали от причала: всё так же рябит воду, но непонятно, куда плыть.
Она спустила ноги с кровати, нашарила тапки — один, второй, шаг, — и пошла на кухню. Запах вчерашнего борща уже смешивался с утренней свежестью, из комнаты Миши доносилось шуршание: восьмилетний сын, судя по звукам, пытался засунуть телефон в рюкзак так, чтобы она не заметила.
— Миша, зубы чистить! — крикнула Вера на автомате.
— Мам, а ты сегодня будешь свой карандаш точить? — крикнул он в ответ, имея в виду её чёртову идею с блогом, которую она мучительно вынашивала уже второй месяц.
— Видео.
— Ага, видео.
— Сделаю, — пообещала она, хотя сама ещё не знала, о чём говорить. О Ван Гоге? О нейросетях? О том, как правильно выжимать тряпку?
Как она оказалась здесь
В последние два года Вера ушла в наукоёмкое хобби — читала про LLM, тренировала модели, генерировала картинки, писала тексты. Её ютуб-канал «Искусство и цифра» жил своей вялой жизнью: 127 подписчиков, из них трое — боты, пятеро — родственники, остальные, видимо, случайно зашли по ошибке. Средний просмотр: четыре минуты. Досматривали до конца только Коля и Миша (и то потому, что мама).
Но Вера не хотела возвращаться в журналистику. Там было душно. Там нужно было врать, смягчать, недоговаривать. Она ушла не потому, что её уволили, а потому что однажды утром поняла: она больше не может смотреть в глаза людям, которых использует для материалов. Она сдала удостоверение, написала заявление и стала «просто Верой».
— И что теперь? — спросил тогда Коля.
— Не знаю, — честно ответила она. — Посмотрю, что будет.
Коля пожал плечами: «Ты не умеешь сидеть без дела. Что-нибудь придумаешь».
И она придумала.
Нейросети.
Сначала они были игрушкой. Потом — страстью. Потом — почти профессией. Она выучила их язык, научилась говорить с ними так, что они выдавали ей странные, красивые, почти человеческие ответы.
Коля иногда заглядывал через плечо и говорил:
— Ты с ними как с людьми общаешься.
— Они лучше людей, — отвечала Вера. — Не врут.
— Ну да, — усмехался Коля. — Они просто генерируют правдоподобную чушь.
— Это уже больше, чем делают большинство моих бывших коллег.
Сомнение
Она наливала кофе, когда в голову пришло то самое закравшееся сомнение.
Оно не было новым. Оно зрело последние полгода, как грибок в сыром подвале — тихо, противно, неизбежно.
Если я не важна для алгоритмов платформ, подумала Вера, то, может быть, я не важна и для самой реальности?
Она села за стол, открыла ноутбук, пока кофе остывал (не успел, она всё равно сделала глоток — обожгла язык, чёрт с ним), и набрала в поиске: «Бостром симуляция аргументы».
Через двадцать минут, когда Миша умчался в школу (зубы почистил, но Вера не была в этом уверена на сто процентов), а Коля включил монтажку (из динамиков доносились обрывки зумерской рекламы соков), она сидела с круглыми глазами и перечитывала статью.
Три тезиса Бострома в её вольном пересказе звучали так:
Либо все цивилизации вымирают, не доиграв до создания симуляций.
Либо тем, кто доигрывает, наплевать на симуляции.
Либо мы уже внутри, и это практически неизбежно.
И чем больше Вера думала, тем меньше находила причин не верить в третий вариант.
— Коль, — позвала она громко.
— А?
— Мы с тобой — симуляция.
— А, ну да, — донеслось из комнаты. — Тогда ты симулируй мне, пожалуйста, чистую рубашку. А то я вчера забыл стирку запустить.
Она хотела обидеться, но не смогла. Потому что он был прав: мир продолжал вертеться независимо от того, верила она в матрицу или нет. Но Вера была журналистом по выходу — она не умела просто наблюдать. Ей нужно было докопаться.
Тишина
Она открыла папку с проектами. Там лежало три написанных книги — о Босхе, о цифровой эстетике, о нейросетевом постгуманизме. Ни одной не взяли издатели. Ответы приходили вежливые: «слишком нишево», «не в тренде», «а кто ваша аудитория?».
Вот же ирония: если ты не нужен людям, возможно, ты не нужен Процессору.
— Ладно, — сказала она вслух, глядя на пустой Word. — Допустим, я живу в симуляции. Что дальше? Плакать? Ждать, когда админ повысит мне уровень?
Нет. Она будет искать баги.
— И как ты собралась их искать? — спросил Коля, зайдя на кухню за кофе. У него была майка с динозавром, волосы торчали в разные стороны, и вообще он выглядел как человек, который монтирует рекламу женских прокладок уже третью ночь подряд.
— Есть методы, — Вера взяла телефон, открыла заметки. — Трансерфинг. Медитация. Шаманизм.
— Шаманизм, — повторил Коля, делая глоток. — С бубном?
— Придётся купить.
— Я не разрешаю бить в бубен после девяти вечера. И до девяти утра.
— А в промежутке?
— В промежутке можно. Только Мишу не пугай. У него завтра контрольная по математике.
Вера уже строчила в заметках список:
Неделя 1 — трансерфинг.
Утром: формулирую намерение.
Вечером: записываю сбылось/не сбылось.
Веду «Реестр аномалий».
Она вдруг почувствовала знакомое щекотание в груди. Именно так начинался каждый её старый журналистский расследование: с абсурдной идеи, которая обрастала гипотезами, а потом — бац! — оказывалась правдой. Или не правдой. Но процесс был кайфовый.
Рисунок
— Мама, я забыл дневник! — раздался звонок от Миши с лестничной клетки.
Вера вздохнула, закрыла ноутбук и пошла искать дневник. Он лежал на подоконнике, там же, где вчерашние Мишины рисунки: человечек, ломающий стену вилкой.
Она взяла дневник, а потом перевела взгляд на рисунок и вдруг остановилась.
«Ломающий стену вилкой».
Она не помнила, чтобы Миша такое рисовал.
— Слушай, — сказала она Коле уже в прихожей. — А это вообще ты его вчера рисовал?
Коля мельком глянул.
— Честно? Не помню.
— Вот.
— Что — вот?
— Вот это и есть первый глитч, — сказала Вера и, совершенно довольная собой, выбежала отдавать дневник сыну.
Финал
Вернувшись на кухню, она открыла ноутбук и набрала в новой заметке:
«Глитч №1. Ребёнок рисует то, чего я не видела раньше. Муж не помнит. Либо я схожу с ума, либо симуляция начинает шуметь. Начинаю Реестр аномалий. Завтра утром — первый эксперимент: трансерфинг реальности. Цель: найти пропавшую пуговицу (лежит в ящике, но я сделаю вид, что не помню, куда положила. Посмотрим, как отреагирует Процессор)».
Она щёлкнула ручкой, отпила остывший кофе (отвратительно, но пить можно) и вдруг почувствовала, как на губах расплывается предательская улыбка заговорщицы.
Домохозяйство, оказывается, могло быть весёлым.