Митька шел по заброшенному и полуразрушенному парку. С приходом перестройки как-то все резко пришло в упадок. Вандализм и свинство процветали махровым цветом. Воздух, еще недавно пропитанный ароматом сирени и свежескошенной травы, теперь отдавал затхлостью и гарью от горящей где-то свалки.
По бокам аллеи на него с осуждением посматривали полуразрушенные статуи пионеров. Поломанные скамейки придавали пейзажу унылую заброшенность. Он шел привычной дорожкой с работы домой, сокращая путь через это царство увядания, и чувствовал себя здесь почти как дома. Этот запустевший парк был зеркалом его собственной жизни, такой же прочной и понятной когда-то, а теперь треснувшей и не знающей, что будет дальше.
Сумерки уже сгущались, и парк в это время становился странным пограничным местом. Дневные звуки, редкие голоса и скрип качелей затихали, уступая место ночным шорохам. Тени от голых ветвей вытягивались, сливаясь в причудливые узоры, и разрушенные пионеры в полумраке казались уже не просто памятниками ушедшей эпохи, а молчаливыми стражами какого-то иного, забытого мира.
Митька ускорил шаг, хотя внутренне и презирал эту суетливость. Он не боялся темноты или условных хулиганов — его собственная физическая форма была лучшей защитой. Его беспокоил иной, смутный дискомфорт, чувство, будто за спиной у него не просто парк, а огромное спящее существо, и каждый его шаг отдается эхом в его непробудном сне.
Он отогнал от себя дурацкие мысли и подумал, что неплохо было бы вечерком под новости вкинуть в себя под картошечку рюмашку самогонки, которую он отобрал у нерадивых студентов. Во рту сразу выделилась слюна, и он прибавил шаг.
В тряпочной сумке у него лежали самодельные нунчаки, которые даже оружием сложно было назвать, а так, чтобы кисти размять. Пацаны в училище больно уж хотели быть похожими на Брюса Ли и Жан-Клода Ван Дамма и притащили к нему орудие из двух тяжелых палок и собачьей цепи. Пришлось дорабатывать и делать всё по уму, чтобы они себе же лбы этим не пробили. Получились увесистые, сбалансированные, обмотанные изолентой для надежности нунчаки. Он даже пару приемов показал, строго-настрого наказав использовать их только в спортзале и только под присмотром. Но сам забрал «экземпляр» на хранение домой — мало ли что. Теперь эта самоделка болталась в сумке рядом с бутылкой самогонки.
Во внутреннем кармане лежал маленький баллончик дихлофоса – проверенное средство от бродячих собак, коих развелось в последнее время очень много. Они сбивались в стаи и нападали на одиноких прохожих. То ли развлекались так, то ли считали человека легкой добычей, а может, просто вымещали злобу за несправедливость судьбы.
Оставалось еще полпути, когда откуда-то сбоку послышалась возня в кустах. На всякий случай Митька распылил вокруг себя дихлофос, вытащил нунчаки из матерчатой сумки и прибавил шагу. Может, это какие-то бомжи в кустах обосновались, а может, собак он спугнул своим присутствием. Но ни с теми, ни с другими ему не хотелось встречаться.
Однако от кустов потянуло не собачьим влажным духом, а чем-то острым, звериным и одновременно тошнотворно-гнилостным, словно там кто-то сдох. Возня стихла, сменившись зловещей, натянутой тишиной. Даже сверчки приумолкли. Митька сжал рукоятки нунчак, привычным движением провернул их вокруг запястья. Цепь зловеще звякнула в тишине. Он ускорился, не хотелось быть ни покусанным, ни побитым, ни ограбленным, хотя брать у него было нечего, но в новом мире могли просто докопаться до внешности.
Из-под темной массы бузины выползла тень, не собачья, крупнее, приземистее. Она вышла на аллею и замерла, перекрывая путь к выходу. Митька громко чертыхнулся. Это был не волк и не собака. Существо напоминало огромного тощего пса, но лапы были слишком длинными и кривыми, а морда — удлиненной, почти лошадиной, с неестественно выдвинутой вперед челюстью. Шерсть, свалянная в колтуны, местами слезла, обнажая сероватую, покрытую струпьями кожу. Но самыми жуткими были глаза. Они светились в сумерках тусклым желтоватым светом и смотрели на Митьку с каким-то запредельным, холодным осознанием.
Митька почувствовал, как по спине бегут толпой мурашки. Дихлофос, висевший в воздухе едким облаком, казалось, не причинял твари никакого вреда. Она лишь медленно поводила той самой лошадиной мордой, словно принюхиваясь к яду, как к знакомому аромату.
«Бродячие собаки» — эта мысль теперь казалась ему наивным, детским лепетом.
Существо сделало шаг вперед. Оно двигалось не плавно, а какими-то дергаными, неловкими рывками, будто его суставы не гнулись должным образом. Раздался низкий, хриплый горловой звук, нечто среднее между рыком и кашлем.
Простая мужская логика дала сбой. Нунчаки? Против этой твари они вдруг показались просто игрушкой, дурацкими палками для «разминки кистей». Но отступать было некуда, да к тому же это было лучше, чем ничего.
- Вот черт, каких только тварей нет на свете, - выругался Митька.
Он, не сводя с него глаз, начал медленно пятиться, наматывая цепь нунчак на руку, готовясь к удару, понимая, что бег только раззадорит существо. Митька помнил каждое движение, каждый блок — все те приемы, что показывал пацанам. Но здесь не было спортивного зала, здесь пахло смертью, и перед ним стояла какая-то жуткая неопознанная тварь.
Оборотень (другое слово мозг отказывался подбирать) внезапно рванул с места, не бегом, а каким-то чудовищным, многосуставным прыжком, неестественным и стремительным. Он не целился в горло, как бойцовские собаки, он пошел в ноги, пытаясь подкосить и уронить.
Митька инстинктивно отпрыгнул в сторону, с силой запуская нунчаки по траектории сверху вниз. Увесистые палки со свистом рассекли воздух и угодили твари в бок. Раздался глухой костяной щелчок. Но существо лишь взвыло, но не от боли, а скорее от ярости и, развернувшись на месте, когтистой лапой рвануло к его лицу.
Митька успел отклониться, но острые когти проделали борозды по его куртке, с хлопком порвав ткань. Он почувствовал жгучую боль на плече. Запахло кровью. Этот запах, кажется, свел тварь с ума окончательно. Ее глаза вспыхнули ярче. Она снова пошла в атаку, уже не скрывая своей силы, опрокидывая с грохотом пустую скамейку. Митька отбивался, как мог. Нунчаки свистели, цепляясь за ветки, палки отскакивали от костистого тела с сухими ударами. Но он понимал, что это лишь раздражает зверя, не останавливает его. Каждая секунда борьбы отнимала у него силы, а тварь, казалось, только распалялась и становилась сильнее.
В какой-то момент, отскакивая от очередного прыжка, Митька споткнулся о корень и рухнул на спину. Нунчаки выскользнули из ослабевших пальцев и откатились в сторону. Он оказался прижатым к земле. Над ним нависла та самая жуткая морда, из открытой пасти капала слюна, пахнущая падалью. Желтые глаза подобрались вплотную и уставились на него, внимательно рассматривая.
И в этот миг, глядя в эту бездну нечеловеческого сознания, Митька вдруг осознал, что это не просто зверь, это сама гниль, само увядание этого парка, принявшее плоть. Оно пришло не за мясом, не затем, чтобы набить брюхо, а явилось за ним, за его теплотой, за его мыслями о доме, о водке и еде, за самой его жизнью, которая еще теплилась в этом треснувшем мире.
Он судорожно запустил руку в карман, нащупал холодный баллончик — последняя линия обороны. Не думая, он с силой нажал на кнопку, направив струю прямо в светящиеся глаза твари.
Раздалось шипение. Дихлофос попал точно в цель. Оборотень громко взревел, отшатнулся в сторону и затряс головой. На мгновение его взгляд помутнел от боли. Этой секунды хватило, чтобы сгруппироваться. Митька, не помня себя, откатился в сторону, вскочил и, не подбирая нунчак, бросился бежать. Он гнал, не чуя под собой ног, с разорванным плечом, с воем ужаса в ушах, который издавала неизвестная тварь. Позади, в глубине парка, слышался бешеный яростный рев. А затем до него донеслось пару хлопков, и наступила тишина.
Автор Потапова Евгения
Пы.сы. Это новая история.