Все персонажи, события, названия организаций и места, описанные в данном рассказе, являются полностью вымышленными и созданы исключительно в художественных целях. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, реальными событиями, действующими или существовавшими организациями и учреждениями — случайно и непреднамеренно. Рассказ представляет собой художественное произведение.
Бар назывался «Причал», и он стоял на отшибе, там, где городская промзона упиралась в ржавые портовые краны и холодную свинцовую воду залива. Это было длинное приземистое здание из темного кирпича, построенное еще в те годы, когда архитекторы думали о функциональности, а не о красоте. Внутри пахло разогретым маслом, старым деревом и солью, которую ветер приносил с залива даже через закрытые окна. Освещение было скудным — четыре лампы под выцветшими абажурами свисали с потолка на разной высоте, создавая причудливую игру теней по углам. Завсегдатаи знали: хочешь, чтобы тебя не заметили, — садись в дальний угол, где свет почти не достает до стола. Именно там и сидел человек, которого не заметили.
Илья Каретников выбрал это место не случайно. Он всегда садился спиной к стене и лицом к двери. Это была старая привычка, въевшаяся в подкорку за годы службы: никогда не подставлять спину пространству, которое не контролируешь, всегда видеть всех, кто входит и выходит, всегда знать, где находятся запасные выходы. Он заказал черный чай в граненом стакане с подстаканником и теперь медленно его помешивал, хотя сахара там не было. Чай был горячим, обжигал губы, и это помогало сохранять ясность мыслей.
А вы есть в MAX? Тогда подписывайтесь на наш канал - https://max.ru/firstmalepub
Барменша, грузная женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и крашеными в рыжий цвет волосами, протирала стойку тряпкой и не обращала на него внимания. Ее звали Валентина, и она работала здесь уже пятнадцать лет, повидав всякое: драки, милицейские облавы, пьяные слезы и редкие моменты тихого человеческого счастья. Она умела отличать случайных посетителей от тех, кто приходит сюда с определенной целью, и Каретников, на ее взгляд, относился ко второй категории. Но она не спрашивала лишнего — в «Причале» это было не принято.
— Еще чаю? — спросила она, проходя мимо его стола с чайником.
— Пока нет, — ответил Каретников. — Спасибо.
— Ты тут уже второй час сидишь. Ждешь кого-то?
— Можно и так сказать.
— Ну-ну, — Валентина хмыкнула и пошла дальше. — Только не засиживайся до закрытия. У меня муж ревнивый.
— Не засижусь.
Она вернулась за стойку и включила радио погромче. Заиграла песня про море, про чаек и про женщину, которая ждет на берегу. Каретников слушал ее краем уха и продолжал наблюдать за залом. Кроме него здесь находилось еще три человека. Двое докеров в промасленных спецовках сидели за центральным столом и разламывали вяленую рыбу крепкими узловатыми пальцами. Они пили пиво из темных бутылок, негромко переговаривались и время от времени поглядывали на экран старого телевизора, висевшего под потолком. У окна пристроился молодой парень с ноутбуком — студент или фрилансер, судя по нервной манере пить кофе и постоянному поглядыванию на часы. Он торопился, но зачем-то продолжал сидеть, словно ждал важного сообщения.
Каретников посмотрел на часы. До закрытия оставалось около часа. Он пришел сюда не ради чая и не ради компании — ему нужно было подумать, а дома думать не получалось. Дома на него давили стены, пахнущие одиночеством, и тиканье часов, которое отсчитывало время до очередного платежа по кредиту. Развод с женой прошел быстро и болезненно, как ампутация без наркоза: она забрала дочь, квартиру и большую часть того, что они нажили за пятнадцать лет брака. Брат влез в долги, пытаясь раскрутить бизнес по грузоперевозкам, и Каретников, как старший, взял ответственность на себя. Теперь он был должен сумму, которая превышала его годовой доход, и единственное, что он умел делать по-настоящему хорошо, — это выживать там, где другие не выживают.
Именно поэтому он не сразу обратил внимание на звук подъехавшей машины. Двигатель был мощным и работал ровно — так звучат только дорогие немецкие внедорожники, прошедшие тюнинг в хорошем сервисе. Машина остановилась прямо перед входом в бар, и это было странно, потому что парковка находилась сбоку. Тот, кто подъехал к самому крыльцу, либо очень торопился, либо хотел перекрыть выход.
Дверь распахнулась, впустив порцию холодного воздуха с залива, и в бар вошли четверо мужчин. Они двигались гуськом, но не как случайные посетители, которые зашли согреться после долгой дороги. Они двигались как люди, которые точно знают, куда и зачем идут, и это знание читалось в их походке, в развороте плеч, в том, как они оценивали помещение.
Первый — коренастый крепыш с бритой головой и шеей, которая переходила прямо в плечи, минуя всякий намек на изящество, — сразу прошел к стойке и оперся на нее обеими руками. Его звали Штырь, и он был известен в определенных кругах как человек, способный сломать руку быстрее, чем обычный человек успеет поздороваться. Он оглядел зал мутным взглядом, задержавшись на докерах, на студенте и на Каретникове, но последнего почти не заметил — человек в углу сливался с тенями, как старый шкаф или давно не работающий автомат с газировкой.
Второй — высокий и сутулый, с нервными дергаными движениями — остался у двери. Он привалился плечом к косяку и сунул руки в карманы спортивных штанов, но сделал это так, что любому наблюдательному человеку стало ясно: в карманах лежит что-то тяжелое. Его прозвали Глист за худобу и извивающуюся походку, и он был из той породы людей, которые опасны именно своей непредсказуемостью.
Третий — самый старший на вид, лет пятидесяти, в дорогом пальто, которое стоило примерно как подержанная иномарка, — двинулся к столу докеров. Его лицо было холеным и спокойным, но в глазах горел тот особый холодный огонь, который бывает только у людей, привыкших к тому, что их приказы исполняются беспрекословно. Это был Аркадий Сергеевич по прозвищу Барин, и он считал себя хозяином всего, что видел.
Четвертый — молодой парень с прыщавым лицом и бегающими глазками, в дешевой кожаной куртке, которая скрипела при каждом движении, — держался чуть позади. Он явно был на подхвате, из тех, кто хочет выслужиться перед старшими, но пока не знает как.
Каретников оценил обстановку за три секунды. Он отметил, что Штырь держит правую руку под полой куртки, а Глист у двери нервничает сильнее остальных — его пальцы барабанили по дверному косяку дробь, которая выдавала либо наркотическое возбуждение, либо крайнюю степень тревоги перед предстоящим делом. Молодой смотрел на Барина с подобострастием голодного пса, а сам Барин двигался с уверенностью человека, за спиной которого стоит серьезная сила.
Их не заметили. Нет, физически они видели помещение и всех, кто в нем находился. Но они не заметили опасности, которая исходила от человека в углу. Они смотрели на докеров, на барменшу, на студента — и пропустили единственного, кто представлял реальную угрозу. Так бывает часто: хищники, привыкшие к легкой добыче, теряют способность распознавать другого хищника, более опасного, чем они сами.
Барин остановился у стола докеров и заложил руки в карманы пальто. Докеры замолчали на полуслове и подняли головы. Тот, что постарше, — седой, с обветренным лицом и наколкой в виде якоря на тыльной стороне ладони, — отложил рыбу и вытер пальцы о край спецовки.
— Чего надо? — спросил он хрипловатым голосом человека, который привык разговаривать на ветру и под шум портовых лебедок.
Барин улыбнулся. Улыбка у него была неприятной — тонкие губы растянулись, обнажив ровные зубы, но глаза остались холодными, как февральский лед на заливе.
— Петрович, я смотрю, ты совсем страх потерял, — произнес он негромко, но так, что в наступившей тишине его услышали все. — Третью неделю кормишь меня завтраками. Я же просил по-хорошему.
— Не понимаю, о чем ты, — ответил Петрович, хотя по его лицу было видно, что он прекрасно всё понимает. — Мы договорились до конца месяца. Еще неделя есть.
— Мы договаривались до пятнадцатого, — перебил его Барин. — Сегодня девятнадцатое. Где деньги?
— Нету пока. Рейс задержали, фуру на таможне тормознули. Ты же знаешь, как сейчас с документами.
— Знаю, — кивнул Барин. — Поэтому и пришел напомнить. Не лично к тебе, а ко всем присутствующим.
Он обвел рукой зал, и этот жест был адресован не только докерам. Валентина за стойкой замерла с тряпкой в руке. Студент вжал голову в плечи и сделал вид, что очень увлечен экраном ноутбука. Штырь у стойки хмыкнул и постучал пальцами по столешнице.
— Мы с тобой по-хорошему договаривались, Петрович, — продолжил Барин. — Ты возишь товар через порт, мы обеспечиваем крышу. Схема простая, как три копейки. Но ты решил, что можно платить не вовремя. А может, и вообще не платить, а?
— Да плачу я, — в голосе Петровича появились нотки отчаяния. — Просто дай еще неделю. Фура придет — рассчитаюсь с процентами.
— Проценты уже выросли, — Барин перестал улыбаться. — За каждый день просрочки — плюс десять процентов. Ты мне теперь должен не сто тысяч, а сто шестьдесят. И с каждым днем сумма будет расти.
Второй докер, молодой парень с бычьей шеей и сломанным носом, который явно был у Петровича в напарниках, подал голос:
— Это грабеж! Мы договаривались на сто, а не на сто шестьдесят!
Штырь у стойки отреагировал мгновенно. Он оттолкнулся от столешницы и в три шага оказался рядом со столом докеров. Движения у него были обманчиво легкими для такой массы — так двигаются только люди, которые знают, как обращаться с собственным весом.
— Ты, бычара, рот закрой, — произнес он, нависая над столом. — Когда Барин говорит, остальные слушают. Уяснил?
Молодой докер открыл было рот, чтобы ответить, но Петрович положил ему руку на плечо и сжал, призывая к молчанию. Он знал, с кем имеет дело. Знал, что Барин контролирует половину порта и что спорить с ним — все равно что бросаться под товарный состав.
— Хорошо, — произнес Петрович глухо. — Будет тебе сто шестьдесят. Дай только время.
— Время вышло, — отрезал Барин. — Сегодня ты отдаешь то, что есть. Остальное — в течение трех дней. И в качестве залога оставляешь свой грузовик.
— Я не могу оставить грузовик! Мне работать на чем?
— А это уже не моя проблема.
Каретников наблюдал за происходящим из своего угла и медленно, очень медленно опустил руку под край куртки. Он еще не доставал оружия — просто проверил, на месте ли кобура, и расстегнул клапан, который фиксировал пистолет. Травматический ПМ был холодным на ощупь и привычно лег в ладонь, когда он коснулся рукояти.
Ему не нужно было ввязываться в эту историю. У него своих проблем хватало: долги, развод, брат, который вляпался в неприятности и теперь прятался где-то в области у дальних родственников. Любой здравомыслящий человек на его месте просто дождался бы, пока эти четверо уйдут, и отправился домой. Но Каретников не был обычным здравомыслящим человеком. Он был человеком, который двадцать лет служил в морской пехоте и разведке, который прошел Чечню, Сирию и несколько горячих точек, названия которых до сих пор оставались под грифом. Он умел отличать бытовой конфликт от того момента, когда ситуация переходит в плоскость насилия и кто-то должен вмешаться. Прямо сейчас ситуация приближалась к этой плоскости с неумолимостью грузового поезда.
Штырь тем временем схватил со стола бутылку пива, из которой пил молодой докер, и демонстративно вылил содержимое на пол. Пенная лужа растеклась по линолеуму, смешиваясь с мокрыми разводами, оставленными уборщиком.
— Это для наглядности, — пояснил он. — Чтобы понятнее было. Не заплатите — следующий раз будет не пиво.
Молодой докер дернулся, и Штырь это заметил. Он развернулся к парню всем корпусом и прищурился:
— Чего дергаешься, бычара? Хочешь выйти поговорить? Так давай, я не против.
— Отстань от него, — вмешался Петрович. — Он молодой еще, горячий. Не понимает, с кем связался.
— А ты понимаешь? — Штырь перевел взгляд на Петровича. — Тогда объясни ему. Чтобы он понял. Чтобы все здесь поняли.
Он обвел взглядом зал, и его глаза остановились на Валентине, которая стояла за стойкой, вцепившись в край столешницы побелевшими пальцами.
— Эй, хозяйка! — окликнул он ее. — А ты чего молчишь? Или ты тоже Барину должна?
— Ничего я не должна, — ответила Валентина севшим голосом. — Я барменша. Я тут работаю.
— Работает она, — передразнил Штырь. — А может, проверим твою кассу? Вдруг там как раз сто шестьдесят тысяч наберется?
Глист у двери заржал — высоким, лающим смехом, который резанул по ушам. Молодой в кожаной куртке тоже заулыбался, обнажив кривые зубы. Только Барин остался серьезным. Он наблюдал за происходящим со спокойным интересом, как режиссер наблюдает за репетицией спектакля.
— Хватит, — произнес он негромко, и Штырь мгновенно заткнулся. — Мы сюда не за кассой пришли. Мы пришли напомнить о долгах. Петрович, ты меня услышал?
— Услышал, — ответил Петрович.
— Тогда до среды. И не вздумай исчезнуть. Я найду тебя где угодно.
Барин уже собрался развернуться и уйти, но в этот момент молодой докер, тот самый, с бычьей шеей и сломанным носом, не выдержал. То ли нервы сдали, то ли сказалась выпитая водка, то ли просто молодость и глупость взяли верх над инстинктом самосохранения. Он резко встал, опрокинув табурет, и шагнул к Барину.
— А пошел ты! — выкрикнул он. — Ничего ты не получишь! Мы работаем, как проклятые, а ты просто так деньги стрижешь? Не будет тебе ни копейки!
Тишина, которая последовала за этим выкриком, была почти осязаемой. Она повисла в воздухе, плотная и тяжелая, как ватное одеяло перед грозой. Даже радио, казалось, притихло, и только сердце молодого докера гулко стучало где-то в районе горла.
Барин посмотрел на парня долгим взглядом, в котором не было ни гнева, ни удивления. Только холодный расчет. Потом он перевел взгляд на Штыря и едва заметно кивнул. Штырь осклабился, обнажив желтоватые зубы, и шагнул к парню. Его правая рука вынырнула из-под куртки, сжимая кастет — утяжеленный, с острыми гранями, которые тускло блеснули в неверном свете ламп.
— Сейчас ты узнаешь, как с Барином разговаривать, — произнес он. — Наука будет короткой, но доходчивой.
Петрович попытался встать между Штырем и своим напарником, но Барин удержал его, положив руку на плечо. Хватка у него была железной — не вырваться.
— Сиди, Петрович, — сказал он. — Твой парень сам напросился. Пусть теперь отвечает за слова.
Штырь занес руку для удара, и Каретников понял: это тот самый момент, когда ситуация окончательно переходит черту. Он поднялся со своего места — спокойно, без резких движений, как человек, который просто решил сменить позу после долгого сидения. Его стул отодвинулся с негромким скрипом, и этот звук в наступившей тишине прозвучал неожиданно громко.
— Достаточно, — произнес он ровным голосом.
Штырь замер с занесенной рукой. Барин медленно обернулся на звук голоса. Глист у двери отлип от косяка и сунул руку глубже в карман. Молодой в кожаной куртке замер с открытым ртом.
Все четверо смотрели на человека, которого они не заметили, когда вошли. Теперь они его видели, и то, что они видели, им не нравилось. Высокий, жилистый, с тяжелыми плечами и длинными руками, которые висели вдоль тела расслабленно, но в этой расслабленности чувствовалась особая, тренированная готовность. Лицо спокойное, почти бесстрастное, с теми едва заметными морщинами вокруг глаз, которые появляются у людей, привыкших вглядываться вдаль. Глаза холодные, оценивающие, и в них не было ни страха, ни бравады — только точный расчет.
— Это еще кто? — спросил Штырь, опуская руку, но не убирая кастет. — Ты кто такой, чтобы «достаточно» говорить?
— Посетитель, — ответил Каретников. — Сидел, чай пил. Вы мне мешаете.
— Мешаем ему, — осклабился Штырь и повернулся к Барину. — Слышь, Барин, тут мешают ему. Может, ему тоже урок преподать?
Барин не ответил. Он смотрел на Каретникова иначе, чем его подручные. Он прожил на свете достаточно, чтобы научиться отличать пустую браваду от настоящей опасности. Человек в углу не бравировал. Он просто констатировал факт, как констатируют погоду или время суток. И это Барину очень не понравилось.
— Ты кто по жизни? — спросил он, вглядываясь в лицо Каретникова. — Я тебя в этом районе раньше не видел.
— Я проездом.
— Проездом — это хорошо. Проездом — это значит, что ты сейчас встанешь и уйдешь. Прямо сейчас. И забудешь все, что здесь видел.
Каретников не двинулся с места. Он стоял, слегка расставив ноги, и его правая рука все еще находилась под полой куртки, касаясь рукояти пистолета.
— Я уйду, — сказал он. — Но сначала вы оставите этих людей в покое и уйдете сами.
Глист у двери издал нервный смешок и шагнул вперед.
— Барин, да он борзый! — выкрикнул он. — Может, я его успокою? Быстро успокою, по-тихому.
— Помолчи, — бросил Барин через плечо. Он по-прежнему смотрел на Каретникова, и его глаза сузились до щелочек. — Последний раз предлагаю по-хорошему. Ты разворачиваешься и уходишь. Мы забываем о твоем существовании. Никто не пострадает.
— Кроме парня, которому твой бульдог собирался сломать лицо, — уточнил Каретников.
— Парень сам виноват. Не умеешь разговаривать — получай.
— Я умею разговаривать, — произнес Каретников тем же ровным голосом. — Но еще я умею слушать. И то, что я слышал в вашем разговоре, мне не понравилось. Вы требуете деньги за несуществующую услугу, угрожаете людям и собираетесь их покалечить. В моем присутствии этого не будет.
Штырь переглянулся с Барином. В его глазах читалось нетерпение, смешанное с азартом. Он привык решать проблемы кулаками и кастетом, и сейчас перед ним стояла проблема, которую он очень хотел решить привычным способом.
— Барин, да дай я ему врежу, — сказал он. — Чего мы с ним разговариваем, как с равным?
Барин помедлил еще секунду, оценивая ситуацию. Он не знал, кто этот человек в углу, но чутье подсказывало ему, что связываться с ним не стоит. С другой стороны, уйти сейчас означало потерять лицо перед подчиненными, а этого Барин позволить себе не мог. Репутация в его деле значила больше, чем деньги.
— Штырь, — произнес он наконец. — Объясни человеку, что он не прав. Но аккуратно. Без членовредительства. Пока.
Штырь осклабился и двинулся к Каретникову. Кастет в его руке был нацелен прямо в солнечное сплетение — удар туда, и человек складывается пополам, не в силах вдохнуть. Прием старый, проверенный, не раз опробованный на несговорчивых должниках.
— Ну, давай, герой, — произнес он. — Покажи, чему тебя в твоем спецназе научили.
Каретников не ответил. Он смотрел на приближающегося противника и считал про себя шаги. Пять метров — слишком далеко для атаки. Четыре метра — еще далеко, но уже можно оценить траекторию. Три метра — оптимальная дистанция для защитных действий. Два метра — Штырь занес руку для удара, и в этот момент Каретников двинулся.
Он не стал уклоняться — уклонение оставляет тебя на той же линии атаки и дает противнику шанс нанести второй удар. Вместо этого он шагнул вперед и влево, сокращая дистанцию и уходя с линии удара одновременно. Правая рука Штыря, утяжеленная кастетом, прошла в нескольких сантиметрах от его плеча и по инерции увлекла тело хозяина вперед. Каретников использовал эту инерцию: он перехватил запястье Штыря своей левой рукой, развернул его против естественного сгиба и одновременно нанес короткий, хлесткий удар правым локтем в висок.
Это был классический прием из арсенала армейского рукопашного боя, отработанный до автоматизма за годы тренировок. Удар локтем в висок не убивает, но гарантированно отправляет противника в глубокий нокаут, потому что сотрясение мозга в этой области наступает мгновенно. Штырь рухнул на пол, как мешок с цементом, и его кастет покатился по линолеуму, звякнув на стыке плит.
Глист у двери отреагировал первым. Он выхватил из кармана травматический пистолет — дешевую «Осу», переделанную под боевые патроны, — и попытался прицелиться. Каретников увидел это боковым зрением и времени на раздумья у него не оставалось. Он выхватил свой ПМ, но стрелять не стал. Вместо этого он метнул в сторону Глиста тяжелый стеклянный стакан, из которого пил чай. Стакан попал точно в кисть, сжимавшую оружие, и выбил пистолет, который отлетел в угол. Глист взвыл от боли и схватился за ушибленную руку.
Молодой в кожаной куртке дернулся было на помощь, но Каретников уже навел на него пистолет и коротко приказал:
— Стоять. На колени. Руки за голову.
Молодой выполнил команду с такой скоростью, словно всю жизнь только и делал, что падал на колени по приказу незнакомцев. Его прыщавое лицо побелело от страха.
Теперь оставался только Барин. Он стоял у стола докеров и смотрел на происходящее с выражением, в котором читалась смесь злости и удивления. Его холеное лицо пошло красными пятнами.
— Ты понимаешь, что ты наделал? — спросил он тихим, свистящим голосом. — Ты понимаешь, на кого ты поднял руку?
— На бандитов и вымогателей, — ответил Каретников, не опуская пистолета. — Если есть другие варианты, я готов выслушать.
— Ты покойник. Ты просто еще не знаешь об этом, но ты уже покойник. Я тебя из-под земли достану.
— Возможно, — согласился Каретников. — Но это будет потом. А сейчас ты сядешь за стол и будешь ждать полицию.
— Полицию? — Барин издал короткий смешок, похожий на кашель. — Ты всерьез думаешь, что полиция что-то мне сделает? Да у меня половина управления в кармане!
— Вторая половина, значит, не в кармане, — резюмировал Каретников. — Вот с ней мы и пообщаемся.
Валентина за стойкой, которая все это время стояла ни жива ни мертва, наконец обрела дар речи:
— Я уже вызвала, — произнесла она дрожащим голосом, прижимая к груди мобильный телефон. — Участковый через десять минут будет.
— Вот видишь, — сказал Каретников Барину. — Десять минут. У тебя есть десять минут, чтобы придумать убедительную версию для полиции. Или можешь попытаться напасть на меня. Выбирай.
Барин выбрал первое. Он сел за стол, сложил руки перед собой и замолчал, уставившись в одну точку. Его глаза горели ненавистью, но он был достаточно умен, чтобы понимать расклад сил. Один его боец лежал без сознания на полу, второй зализывал ушибленную руку, третий стоял на коленях с побелевшим от страха лицом. А человек, который все это сделал, даже не запыхался. Он стоял посреди зала с пистолетом в опущенной руке и выглядел так, словно провел обычную утреннюю разминку.
Петрович и его напарник смотрели на Каретникова с выражением, в котором страх мешался с благодарностью. Молодой докер, тот самый, который минуту назад был на волосок от тяжелых увечий, подошел к Илье и протянул руку:
— Спасибо, мужик. Не знаю, кто ты, но ты меня спас. Если бы не ты, он бы меня...
— Не стоит, — перебил его Каретников. — Ты сделал глупость, когда встал и начал кричать. В следующий раз думай, прежде чем открывать рот.
— Я запомню. Честное слово, запомню.
Петрович подошел следом и тоже хотел что-то сказать, но Каретников остановил его жестом:
— Деньги, которые вы должны, — отдайте. Не этим, — он кивнул в сторону Барина, — а полиции. Напишите заявление о вымогательстве. Если понадобятся свидетели, я дам показания.
— Ты понимаешь, что они с тобой сделают? — тихо спросил Петрович. — Барин — это не просто бандит. За ним стоят серьезные люди. Тебе надо бежать из города.
— Я не бегаю, — ответил Каретников. — Во всяком случае, не от таких, как он.
Приехавший через десять минут участковый оказался молодым лейтенантом с фамилией Свиридов и лицом человека, который еще не успел разочароваться в своей профессии. Он быстро оценил обстановку, выслушал сбивчивые показания Валентины, докеров и студента, который наконец оторвался от ноутбука и оказался очень полезным свидетелем. Затем он подошел к Каретникову.
— Документы есть?
Каретников протянул военный билет и лицензию на оружие. Свиридов внимательно изучил оба документа, потом поднял глаза на Илью.
— Морская пехота. Разведка. Это многое объясняет.
— Я действовал в рамках необходимой обороны, — сказал Каретников. — Вот запись, если понадобится.
Он достал из кармана куртки небольшой цифровой диктофон, который всегда носил с собой по старой привычке. Свиридов взял диктофон, покрутил в руках и хмыкнул:
— Привычка?
— Профессиональная деформация.
— Хорошая деформация. Нам таких побольше надо.
Барина и его подельников увезли через полчаса. Штырь пришел в себя только в машине, и то не до конца — сотрясение мозга, заработанное от локтя Каретникова, требовало медицинского наблюдения. Глист ехал с перевязанной кистью и злобно сверкал глазами, но молчал. Молодой в кожаной куртке, как выяснилось, был племянником Барина и пошел по стопам дяди исключительно из-за отсутствия других перспектив.
Когда полицейская машина уехала, Валентина налила Каретникову еще чаю и поставила на стол тарелку с бутербродами.
— За счет заведения, — сказала она. — Не каждый день к нам такие герои заходят.
— Я не герой, — ответил Каретников. — Я просто не люблю, когда бьют лежачего.
— А по-моему, герой, — вставил Петрович, который тоже остался, чтобы дать официальные показания. — Слушай, у меня есть предложение. Ты, я смотрю, человек опытный, умеешь с такими разговаривать. Может, поработаешь у нас в охране? Порт большой, работа всегда найдется.
— Я подумаю, — сказал Каретников, хотя уже знал, что откажется. Он не искал работу в порту. Он приехал в этот город, чтобы решить проблемы брата и вернуться домой.
Домой. Это слово отозвалось в нем глухой болью. Дома больше не было — был съемная квартира на окраине, где его никто не ждал. Но была еще дочь, которая жила с бывшей женой в другом городе и которую он обещал навестить на каникулах. Ради нее он был готов терпеть любые неудобства и преодолевать любые препятствия.
Когда бар окончательно опустел и Валентина начала мыть полы, Каретников вышел на улицу. Ночь встретила его холодным ветром с залива и запахом соли. Он постоял немного на крыльце, глядя на темную воду, в которой отражались огни портовых кранов, и подумал о том, что каждый человек рано или поздно оказывается перед выбором. Можно пройти мимо, сделать вид, что тебя это не касается, и сохранить покой. А можно вмешаться и все изменить. Сегодня он вмешался. И хотя это вмешательство принесло ему новые проблемы, он ни о чем не жалел.
Потому что, когда четверо «авторитетов» зашли в бар «Причал» и не заметили человека в углу, это была их последняя ошибка. И она дорого им обошлась.