— Мам, ты ему хоть слово сказала? Или опять «Сашенька устал, Сашенька заработался»?
Я даже не обернулась. Стояла спиной к дочери и методично прочищала слив раковины, поддевая ногтем засохший жир с металлической сеточки. За окном орала соседская сигнализация, на плите убегал кофе, а в висках пульсировала одна и та же дурацкая фраза, брошенная мужем три дня назад.
Алина не уходила. Я чувствовала её взгляд затылком — тяжелый, разочарованный, точь-в-точь как у её отца в тот вечер, когда он аккуратно, ребром ладони, отодвинул мою путёвку на край стола.
— Слушай, давай без этих твоих следовательских допросов, — я крутанула ручку смесителя, сбивая напор. Вода с шипением ударила в фаянс. — Он считает, что нам с тобой нужно научиться планировать бюджет. Точка.
— Бюджет? — Алина нервно хохотнула и плюхнулась на табурет, отчего тот жалобно скрипнул. — Ты три года пахала на две ставки, пока он искал себя в криптовалютах. Какой бюджет, мам? Это же твоя премия. Твой кабинет, твои нервы, твои спина и шея, которые ты растирала вольтареном по ночам. Я видела.
Я взяла тряпку и начала яростно тереть и без того чистую столешницу. Вольтарен. Она заметила даже это. На краю раковины стояла одинокая чистая тарелка. Я переставила её на сушилку. Переставила и замерла, глядя на свои руки с облупившимся маникюром. В прошлом году, когда я взяла первый крупный заказ и внесла предоплату за этот тур, лак был точно таким же — нейтрально-бежевым, лишь бы не придирались в поликлинике.
— Там же всё горело синим пламенем, Лин, — голос всё-таки дрогнул. — У него мама болеет, долги эти дурацкие за сервер висели, мы же семья. Я думала, он оценит.
— Он оценил, мам. Оценил так, что уже билеты забрал. Только наши фамилии в маршрутке другие будут — его и свекрови. Я случайно услышала, как он по телефону диктовал данные паспорта бабы Нины.
Я резко развернулась. Алина смотрела не на меня, а куда-то в угол над холодильником, где пузырились старые обои. Она не плакала, просто часто-часто моргала, смахивая невидимые крошки с коленки.
— И когда он ей сказал, она, знаешь, что выдала? — дочь наконец подняла глаза. — «Ты, Санечка, только смотри, номер чтобы с видом на море был, а то эти бюджетные окошки во двор — это же не отдых, а самоистязание».
Я оперлась ладонями о столешницу, чувствуя, как предательски немеют кончики пальцев. Самоистязание. Какое точное слово. Самоистязание — это смотреть, как муж нарезает хлеб к ужину и обыденным тоном, даже не глядя на тебя, произносит: «Нин, ты пойми, так будет рациональнее. У мамы давление скачет, ей йодистый воздух нужнее. А ты в бесплатную сходи по полису, у нас, говорят, прекрасный солярий в третьей поликлинике. Зачем тебе это море, в тридцать-то четыре года?»
Тогда я промолчала. Просто уставилась в стену над холодильником, пока он дожёвывал бутерброд и говорил, что «двухкамерный холодильник — это, конечно, серьезный вопрос, но давай отложим до Нового года».
— Лариска из бухгалтерии ходила по полису в солярий, — сказала я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — У неё теперь меланома. Так что тоже, знаешь, вариант «оздоровления».
Мы замолчали. Под потолком гудел вентилятор старой вытяжки. Я стянула с пальца обручальное кольцо и положила его на мокрую тряпку. Золото тут же потускнело, заляпанное мыльной пеной. Раньше этот жест показался бы мне театральным, достойным сцены в дешёвом сериале. Но сейчас я просто физически не могла носить на себе ничего, что имело к нему отношение.
— Знаешь, дочь, — я взяла телефон, открыла приложение и нажала на кнопку возврата билетов. Естественно, горела лишь сумма с какими-то смешными копейками, но на экране высветилось: «Заявка принята. Возврат на карту плательщика».
Плательщика. Мою карту.
— Он так радовался, что успел купить с кэшбеком, — усмехнулась я. — В его картине мира моя премия — это общий ресурс, а его личная заначка на новый монитор — это святое.
— И что мы будем делать? — Алина выжидающе наклонила голову.
— Мы? Мы прямо сейчас поедем в торговый центр, — я сдёрнула с вешалки ветровку. — У «Эльдорадо» как раз акция. Купим этот чёртов холодильник. Двухкамерный. А на сдачу — блендер.
— А море?
— А море, Лин, будет. Чуть позже. У Лариски из бухгалтерии отпуск в сентябре, она говорит, в это время там самый бархатный сезон и ни одной души. Поедем вместе, втроём. Говорят, в Адлере сейчас частники сдают студии за копейки, дёшевле, чем «всё включено».
— А если папа скандал закатит?
Я на секунду остановилась, поправила ворот её рубашки и смахнула невидимую пылинку с плеча.
— Перевода не будет. Точка.
В этот момент звякнул его мессенджер. На экране высветилось сообщение от «Мамуля»: «Сыночек, не забудь, мне ещё палантин нужен к морю, чтобы плечи прикрывать, и тапочки для кораллов, а то в прошлый раз я все ноги ободрала».
Я взяла телефон и аккуратно, даже нежно, положила его экраном вниз рядом с обручальным кольцом. Мокрая тряпка под ним всё ещё хранила тепло моих рук, но золото было уже абсолютно ледяным.
— Поехали за холодильником, — сказала я, выключая свет на кухне. — А то молоко скиснет. Жарко. Почти как на море.
