Генри Артур Тилли (Henry Arthur Tilley) - ирландский путешественник, учитель английского языка. Автор книги «Восточная Европа и Западная Азия: политические и социальные очерки о России, Греции и Сирии в 1861-2-3» (1864).
Перевод выполнен посредством ИИ.
ГЛАВА VIII.
СТЕПИ ЮЖНОЙ РОССИИ.
Знакомство с моим вторым попутчиком — Грузинский купец — Отъезд из Харькова — Неинтересное путешествие — Разговоры с моим спутником — Дорожные происшествия — Его манеры и привычки — Приглашение в Тифлис — Ростов-на-Дону — Земля Донских казаков — Новочеркасск — Минеральные богатства края — Современный атаман казаков — Степные развлечения — Деревенская жизнь в России — Её однообразие — Развлечения — Азартные игры — Характер казаков — Иностранцы в России — Немец или германец — Иностранное влияние на Россию — Авантюристы — Знаменитые немцы — Германизм и галлицизм — Мудрость Екатерины II — Германизм при императоре Николае — Антипатия немецкого и русского характера — Немцы и отсутствие такта в общении с другими народами — Мнение русского о немцах — Россия на пятьдесят лет отстаёт от Западной Европы.
Так как у меня не было особого желания продолжать своё путешествие к Дону в телеге, я велел вывесить в почтовой конторе объявление, что ищу попутчика, у которого есть хороший экипаж и который едет в мою сторону. Но день за днём проходили, а, боясь упустить хорошую погоду, которая тогда стояла в степи, я наконец потерял терпение, заказал лошадей и старую телегу на следующее утро, упаковал свои пожитки и лёг спать. Около 12 часов меня разбудил слуга из гостиницы, грязный, туповатый, но добродушный парень, который во время моей болезни спал на циновке у моей двери, как сторожевой пёс, готовый вскочить по первому зову. Он без церемоний ввёл в комнату трёх незнакомцев. Когда зажгли свечи, я увидел перед своей кроватью три высокие фигуры в черкесских костюмах, стоящие в замешательстве и беспокойстве, как будто они не совсем понимали, перед кем находятся. Так как в России о каждом человеке судят по его мундиру, эполетам или орденам, то несколько озадачиваешься, когда видишь кого-то впервые в ночной рубашке или в бане. Когда они уселись вокруг моей кровати и каждый закурил папиросу, говоривший, мужчина лет сорока, сказал мне, что он грузинский купец, возвращающийся из Москвы домой, неподалёку от Тифлиса, где у него жена и семья. Соглашусь ли я взять его в попутчики? У него удобный экипаж, и он согласует своё время с моими планами. Мы быстро договорились (как обычно в таких случаях) делить расходы на почтовых лошадей. Он возьмёт на себя все хлопоты и запасутся провизией, так как в дороге ничего не достать, кроме яиц, щей и каши. Поскольку я ещё не совсем оправился и боялся возврата лихорадки, я поставил условие, чтобы мы останавливались на несколько часов время от времени на любой станции, где будет более-менее чистый диван, чтобы прилечь. Он охотно согласился на это и затем вместе со своими двумя собратьями-купцами удалился, пообещав заехать за мной с тарантасом на следующее утро.
Ровно в 11 часов мы тронулись — я, грузин и его слуга; и, громыхая вниз, а затем вверх по крутому склону оврага, в котором построен Харьков, мы скоро выехали на голую степь. Через несколько вёрст мы покинули шоссе, ведущее на Одессу, и продолжили путь по обычной дороге, которая представляет собой не более чем колею по волнистой степи, с кучами и столбами, расставленными через промежутки по обеим сторонам, чтобы указывать путь путнику, когда снег глубоко лежит на пустоши. Горе тому, кто свернёт с этих ориентиров в лютые зимние холода, когда по беззащитной равнине свирепствуют пронизывающий северный ветер и снежная пыль! Много несчастных чумаков или коробейников, чьи хорошо сохранившиеся, но окоченевшие тела откапываются весенними оттепелями!
Описание путешествия по российским степям в конце осени было бы для читателя таким же скучным, как само путешествие для путника. Крестьян почти не видно. Они жмутся друг к другу в своих прокуренных лачугах, а те немногие, кто встречается на дороге, с сапогами до половины тела и овчинами, укутывающими другую половину, не живописны и не привлекательны. Страна, погода, небо и облик людей — всё одинаково мрачно и однообразно.
Мы с моим попутчиком скоро поладили. Он был очень набожным христианином, возил с собой служебник, который время от времени читал вслух, и прилагал большие усилия, чтобы объяснить мне догматы своей армянской веры. Его простота, добродушие и незнание света делали его разговоры очень забавными. Он слышал, что Англия — очень большая и богатая страна, и очень хотел туда поехать. Все ли англичане понимают по-русски? Мы говорили о черкесах, которые были ужасными разбойниками и язычниками; о турках, к которым он, естественно, питал самую закоренелую ненависть; и о чиновниках, которых он ненавидел и боялся ещё больше, поскольку вступал с ними в довольно близкие отношения. Он был человеком простейшего склада, жившим в довольстве, хоть и однообразно, совершая свои периодические поездки между Тифлисом и Москвой, собирая свои рубли, боясь Бога и исполняя свой долг перед ближним и самим собой. Будучи человеком совершенно мирным, он питал большое отвращение к огнестрельному оружию; и, заинтересовавшись маленьким револьвером, который я носил заряженным в кармане, он отправил пулю в нескольких дюймах от моей головы, чуть не упал в обморок от содеянного, упал на колени в припадке ужаса, а затем, вскочив, обнял меня в другом припадке любви и радости по поводу своего избавления от убийства. С этого момента он стал относиться ко мне с удвоенным вниманием, умоляя меня только разрядить револьвер, который, по его словам, мог сам выстрелить, пока мы в экипаже.
Перед отъездом он сказал мне, чтобы я не беспокоился о провизии, так как у него большой запас. Но так как в путешествиях я предпочитаю сухой бисквит содержимому чужой сумки, относительно которого есть хоть малейшее подозрение, я, конечно, взял с собой свои припасы. Когда слуга разложил еду в маленькой комнатке на одной из почтовых станций, я обнаружил, что она состояла из вина, выжатого, по его словам, из винограда его собственного виноградника, и сыра, сделанного из молока его собственных коз, которые его бережливая жена упаковала для него, когда он уезжал из дома несколько недель назад. Излишне говорить, что вино было не питким из-за небрежности, с которой оно было сделано, и из-за привкуса бурдюков, в которых оно лежало, а запах козьего сыра был тошнотворным. Тем не менее, мой друг ел и пил с большим удовольствием снедь напоминала ему, говорил он, о доме. Остальные его припасы состояли из жареных кур, колбас и хлеба, завернутых в старые газеты; кроме того, был запас чая и сахара — единственная часть его сумки, приемлемая для меня. К счастью, я был достаточно болен, чтобы не мочь есть, что служило достаточным извинением для отказа, не причиняя ему боли. Его манеры за столом были совершенно естественны и непринужденны. Он в основном ел руками, а его нож время от времени использовался для чистки ногтей, а вилка — для ковыряния в зубах. Несмотря на эти и некоторые другие маленькие странности, мой грузинский спутник проявлял много доброты и великодушия. Он останавливался везде и столько, сколько я хотел, в пути, и более того, когда возвращалась лихорадка, он ухаживал за мной почти так же нежно, как могла бы женщина, потакал всем моим прихотям и чуть не залечил бы меня до смерти грузинскими домашними средствами, если бы я позволил. Когда мы расставались в Ростове-на-Дону, он настаивал, чтобы я продолжил с ним путь до Тифлиса, где он представил бы меня обществу своих соотечественников и соотечественниц, чтобы я мог сам увидеть и судить об их частной жизни. Такая возможность увидеть что-то из очень замкнутого общества этой страны редко предоставляется путешественнику; но позднее время года заставило меня, с большим сожалением, отказаться. При прощании он крепко обнял меня, помолился, чтобы Бог сопутствовал мне, и продолжил свой путь.
Ростов на правом берегу Дона, в нескольких верстах от его занесённого песком устья, был одной из крепостей с несколькими окрестными домами в древнейшие русские времена. Теперь это город с населением около 12 000 жителей, разбросанный, немощёный, весьма неопределенного вида, но с быстро растущей торговлей. В окрестностях находятся многочисленные обширные скотобойни, где убивают скот из окрестных степей, а мясо и шкуры солят и сушат на экспорт, во многом так же, как на берегах Ла-Платы.
Пробыв день или два в Ростове, я переправился в Новочеркасск, столицу земли Донских казаков. Сотни возов, запряжённых парой волов и содержащих не более полутонны угля каждый, тащились по грязной и изрытой дороге к Ростову. Таков всё ещё неэффективный способ транспортировки в этой стране! Этот антрацит, огромные залежи которого находятся вокруг Дона, почти не разрабатывается, а когда его доставляют к портам, он не может конкурировать по цене с английским углём, который привозится в качестве балласта на кораблях, приходящих за грузом кож, сала и зерна. Разработка этих угольных шахт должна была бы стать источником богатства для страны, главным недостатком которой является нехватка древесины. Кроме угля, в этих краях известны и другие ценные полезные ископаемые, но землевладельцы хранят существование шахт в тайне, насколько это возможно. Причина кроется в постоянном вмешательстве власть имущих, которое сделало бы их источником гораздо больших неприятностей, чем прибыли.
Прежде знаменитая должность атамана казаков превратилась в должность обычного губернатора провинции, который, однако, всё ещё носит старое имя.* Когда я нанёс ему визит, я застал его в парадной форме, со звёздами, крестами и орденами; в этой форме все министры, губернаторы и высокопоставленные чиновники ведут дела в рабочие часы. Среди многих любезных вещей, которые он сказал, самой доброй было выражение желания избавиться от меня как можно скорее. Он посоветовал мне, если я не хочу пропустить последний пароход, отходящий из Таганрога в Одессу, не принимать гостеприимства, которое он был бы так счастлив мне предложить, и которое другие бы навязывали мне более настойчиво. Совет был слишком хорош, чтобы им пренебречь, так что после пары дней среди казаков я вернулся в Ростов, а оттуда отправился в Таганрог.
Мне предлагали множество развлечений в виде охоты и рыбалки, если бы я подождал, пока выпадет снег или начнутся морозы. Два вида охоты характерны для степи. На рассвете раннего зимнего дня дроф или диких индеек поднимают из высокой травы кони казаков. Так как их крылья скованы и онемели от инея, они полагаются на быстроту ног, чтобы спастись от преследователей. Другое развлечение — охота на степного волка. Снег должен быть свежевыпавшим и глубиной в несколько дюймов. Охотник вооружён только кнутом с свинцовой пулей на конце ремня. Это захватывающая погоня, но более короткие ноги волка устают в снегу, и он не может убежать. В конце концов, удар пули сбивает его с ног.
Россия по своей природе — самая скучная и однообразная страна в Европе. Даже в Петербурге и Москве половина света проводит время в глубокой скуке, которую едва ли можно развеять бурными пирушками и возбуждением. Во внутренних губерниях дела обстоят ещё хуже, и богатому помещику требуется немалое усилие ума, чтобы оставаться там много недель подряд.
Если он достаточно умен и занят, чтобы часы проходили быстро, в исполнении долга или в учёбе, то иначе обстоит дело с женщинами его семьи. Расстояния так велики, что обмен визитами затруднён; газеты доходят до отдалённых усадеб уже несвежими. «Мы вынуждены, — говорит один русский писатель, — прибегать к сильным и частым возбуждениям, таким как азартные игры, танцы, шумное общество, удовольствия стола, бешеная езда в санях, к страстному языку театра, к постоянным передвижениям и перемене мест. Всё, что может нарушить однообразие существования заключённого, является насущной необходимостью в России, и должно быть удовлетворено любой ценой, чтобы избежать альтернативы — погибнуть от тоски, утомления и невыразимой томительной тоски».
Я убедился, что это абсолютно справедливо в Новочеркасске. Большинство офицеров провели свою молодость в столицах, а теперь, находясь в запасе, имели лишь номинальную или временную службу. Часа-двух было достаточно для необходимых дневных дел; а затем начинались карты. Азартные игры — это страсть, которая робко начинается у Атлантики, нарастает по мере продвижения на восток и достигает своего апогея в Шанхае или Пекине. В Европе человек может проиграть своё движимое и недвижимое имущество и вдобавок репутацию; в Китае наложницы и дочери идут на уплату карточного долга. Это заметная страсть среди казаков. Эти почётные члены российской армии совершили один или два известных похода на Запад во время войн 1813–15 годов и Венгерской кампании 1849 года. Во всех случаях они всегда очень успешно вознаграждали себя, так что огромное количество сокровищ, золота и серебра, драгоценностей и редкостей попало в станицы Дона и Волги. Но такие вещи редко остаются фамильными реликвиями в семье удачливого воина. Азартные наклонности страны приводят к частой смене владельцев, так что, когда нет наличных денег, обычно находится серебряный кубок из эльзасской церкви или набор драгоценностей, который когда-то украшал особу венгерской дамы, чтобы поставить их против эквивалента серебряных рублей.
Но, в конце концов, казаки не наполовину так черны, как их малюют враги. Хотя само их имя во Франции стало нарицательным для обозначения актов жестокого насилия, посетитель найдёт среди их мужчин и женщин одни из самых щедрых и образованных людей в России.
В Англии, в добрые старые времена дилижансов, когда гладкая верхняя губа и подбородок были почти эмблемой респектабельности человека, любой иностранец или чужак, которому не повезло появиться в отдалённой местности с большим количеством волос на лице, немедленно принимался за француза. Во внутренней России каждый иностранец — это немец. Из всех чужестранцев, искавших счастья в России, немец сыграл главную роль и вызвал наибольшую антипатию. Вокруг Волги и Дона есть несколько колоний немецких земледельцев, некоторые ещё со времён Екатерины; однако до сих пор почти не было никакого слияния между двумя народами. Несколько слов об этом иностранном элементе в России, который на протяжении более двухсот лет оказывал своё влияние на народ, возможно, будут небезынтересны.
Задолго до времени Петра Великого множество иностранных авантюристов нашли в царской России поле для своих талантов и амбиций. Пётр пригласил тысячи на свою службу, чтобы помочь ему в насильственном проведении своих реформ среди русского народа. В его царствование и в царствования его преемников в Россию стекались не только немцы, но и британцы, голландцы, итальянцы, швейцарцы и греческие авантюристы. Британцы и голландцы были использованы для создания русского флота; немцы — для формирования гражданского и военного управлений и воспитания поколения чиновников; французы, бежавшие от преследований, становились либо модистками, либо дипломатами; швейцарцы — учителями языка и изящной словесности; в то время как итальянцы и греки, с их обычной эластичностью, проникали на любую службу — от камердинера до канцлера империи. В российской истории последних двух столетий имена по крайней мере одной трети главных действующих лиц имеют иностранное происхождение. Многие из этих имён были обрусели путём добавления некоторых суффиксов, не уничтожая следа оригинала. Так, когда мы читаем о Брунове и Канкрине, не следует забывать, что их предками были господа Браун и Кребс.
Когда Прибалтийские и Финляндские губернии были присоединены к России, перед их дворянством открылось огромное поле деятельности. Армия, флот и гражданская служба быстро наполнились молодыми немцами. Дерптский университет выпускал своих врачей, хирургов и профессоров, которые с тех пор занимали главные места на государственной службе и в университетах.
Среди знаменитых иностранцев, игравших видную роль в течение последних 150 лет, можно упомянуть знаменитого Бирона, фаворита императрицы Анны, который вместе со знаменитыми Мюннихом и Остерманом образовал триумвират, против которого все национальные русские партии боролись тщетно. Бестужев, знаменитый министр Елизаветы, как говорят, происходил из шотландской семьи, носившей фамилию Бест. Отец графа Панина, министра Екатерины, был итальянцем. Нессельроде был баварцем. Кроме них, есть сотни других, занимавших более низкое положение, чьи жизни и действия сильно повлияли на национальную историю.
В России немцы оказались под мощной эгидой абсолютных монархов, чьими рабами они стали, в то время как они сделали своих государей своими орудиями. Немецкая дисциплина, немецкое управление, немецкое платье, парики и пудра, немецкие мини принцессы на российский престол, была наполовину осуществлена благодаря показным русским чувствам Екатерины, противопоставленным германизму её мужа.
При императоре Николае германизм, казалось, впал в немилость. Император был в самой горячей стадии своей централизаторской лихорадки, стремясь обрусить и объединить в православное целое различные племена и вероисповедания своей обширной империи. Тогда же буйствовал о славянофильство со своими утопическими теориями. Национальное чувство, уже наполовину задавленное иностранными наслоениями, было вызвано из своих тайников, и русский язык, русское платье и русская кухня выставлялись как символы возрождения. Германизм был на самом низком уровне. Только четыре человека с немецкими именами были найдены при дворе. Сотни в спешке меняли свои имена на -ов, -ев и -ский. Сами их имена преграждали путь к повышению людям, чьи отцы происходили из Прибалтики или мелких германских государств. Облако быстро прошло, и германизм вновь обрёл своё влияние. Но в то же время русский национальный характер перешёл в более благопристойную фазу. Его богатый язык больше не считался годным только для умов; дух исследования проникал в прошлое и извлекал материалы для придания большего импульса национальному чувству. Русский элемент, предоставленный сам себе, за последние восемь лет добился большего прогресса, чем за тридцать лет, им предшествовавших.
Антипатия между немецким и славянским характером должна всегда существовать. Предназначением германской расы всегда было теснить и покорять славян. Давным-давно она победила, хотя и не смогла ассимилировать, чехов, венгров и поляков. В России произошло обратное. Русские материально подчинили себе часть немцев; немцы подчинили себе русских морально и умственно. Немец компенсируется за своё поражение в одном своей победой в другом. Вся антипатия двух характеров остаётся прежней, и к этой антипатии добавляется ревность, которая не является неестественной, когда два народа объединены в одну нацию. Русские ревнуют, потому что немцы и поляки монополизируют лучшие места на государственной службе — поскольку немцы из-за своих способностей, поляки из-за политики выдвигаются чаще, чем русские, которые, естественно, ругают правительство за то, что они называют его пристрастием, и чувствуют более интенсивную неприязнь к чужакам.
Несмотря на все свои выдающиеся качества, немцы везде вызывают неприязнь — будь то в Америке, Греции или России. Причина — отсутствие такта, которое заставляет их делать всё возможное, чтобы усилить чувство антагонизма. В Америке целые деревни и города — немецкие, и только немецкие; в России южные немецкие колонисты сейчас такие же, как и при иммиграции. Немцы, искавшие счастья в России, в основном принадлежали к более образованному классу. Призванные с явной целью обучить народ новой жизни, они имели больший или меньший успех. Помимо унижения от осознания того, что многим обязаны иностранцам, русским постоянно напоминают об этом фразы, которые с достаточной прямотой говорят им, что их характер неспособен к высшим проявлениям цивилизации и искусства, и что иностранцы нужны, чтобы восполнить этот недостаток! Как бы русские ни презирали массовые оскорбления со стороны Кюстина и его школы, немцы, благодаря своему близкому знакомству с Россией, умеют задеть самые чувствительные нервы и пробудить самые горькие чувства неприязни, которые разница в обычаях и характере двух народов только усиливает. Русский — весь отдающий, немец — весь принимающий. Один щедр и порывист, другой сдержан и скуп. Русский характер — устремлённый вперёд, реформаторский и либеральный; немец — самый консервативный по привычке и из эгоистических побуждений противящийся любым изменениям в правительстве, которыми их влияние было бы поставлено под угрозу. «Немцы — прекрасные ребята, пока они молоды, — сказал мне однажды рассерженный русский, — но как только они становятся генералами, они далеко превосходят нас в абсолютизме и тирании. Они являются причиной половины поношений, которым подвергается русский характер за границей». То, что иностранец, прожив некоторое время в России, найдёт многое для осуждения в русском характере и русских учреждениях, я уже признал; но он также обнаружил бы, что они не заслуживают тех массовых порицаний, которые путешественники переписывают друг у друга из книг, или которые польская пресса заинтересована распространять среди народов Западной Европы. Причина в том, что они сейчас проходят стадии, которые народы Западной Европы прошли полвека назад. Ещё через пятьдесят лет эта страна может продвинуться так же далеко, как сейчас Англия или Германия, в то время как эти страны, продолжая свой путь прогресса и благосостояния, всё ещё могут упрекать Россию в отставании от их века.
Убедительная просьба ссылаться на автора данного материала при заимствовании и цитировании.
Подписывайтесь на мой канал в Дзене, в Телеграмме и ВКонтакте