Банк прислал смс не на тот номер. Марина прочитала его раньше, чем успела понять, что читает чужое. А потом три дня молчала, варила борщ и ждала, пока он сам скажет.
Смс пришло в четверг, в двенадцать сорок три. Марина как раз резала морковь, и нож соскользнул по доске, оставив на пальце белую полосу, которая через секунду набухла красным.
Она сунула палец под кран и потянулась к телефону свободной рукой. Экран светился. «Уважаемый клиент, баланс вашего счёта *7841 составляет 2 314 600 руб.» Номер отправителя она знала: тот же банк, где у них был общий ипотечный.
Только счёт был не общий. И не её.
Марина выключила воду. Палец ещё кровил, но она этого не чувствовала. Перечитала сообщение. Потом ещё раз. Буквы были те же самые, цифры не менялись, и от этого почему-то стало холодно в затылке, будто кто-то приложил ледяную ложку к шее.
Она положила телефон на стол. Экраном вниз.
Глеб вернулся в семь, как всегда. Ботинки у порога, куртка на крючок, руки вымыть, потом на кухню. За четырнадцать лет брака этот маршрут не менялся ни разу. Марина иногда думала, что если убрать крючок, он всё равно повесит куртку в воздух. По привычке.
- Борщ?
- Угу.
- Красный или зелёный?
- Красный.
Он сел за стол, придвинул тарелку. Ложка стукнула о край. Марина стояла у плиты и смотрела на его затылок, на завиток волос чуть левее макушки, который она знала лучше, чем собственные родинки. Четырнадцать лет она видела этот затылок за ужином. Четырнадцать лет он ел её борщ и говорил «нормально», что на его языке означало «вкусно».
- Нормально, - сказал Глеб.
Марина вытерла руки полотенцем. Медленно, палец за пальцем. Левая рука, правая. Потом сложила полотенце вчетверо и повесила на ручку духовки.
Она не собиралась спрашивать. Не сегодня.
Ночью она лежала на своей стороне кровати и слушала, как он дышит. Ровно, глубоко, с лёгким присвистом на выдохе. Так дышат люди, которым нечего прятать. Или те, кто привык прятать настолько давно, что это уже не требует усилий.
Два миллиона триста. Она повторяла про себя, как считалку. Два миллиона триста четырнадцать тысяч шестьсот. Откуда? Он работал инженером на заводе климатического оборудования, получал сто двадцать тысяч в месяц. Она знала точно, потому что каждый месяц он переводил ей семьдесят на хозяйство, тридцать уходило на ипотеку, а остальное, как он говорил, «на бензин и по мелочи».
Двадцать тысяч на бензин и по мелочи. А на счету два с лишним миллиона.
Марина перевернулась на спину. Потолок в спальне был белый, с маленькой трещиной в углу, которую они собирались заделать ещё прошлым летом. Не заделали. Всё некогда, всё потом. Как многое в их жизни.
Она попробовала посчитать. Если откладывать по двадцать тысяч в месяц, на два миллиона нужно почти десять лет. Но они женаты четырнадцать. И первые годы он зарабатывал меньше, гораздо меньше, они тогда считали до зарплаты и покупали Лёшке зимний комбинезон в рассрочку.
Значит, не по двадцать. Или не каждый месяц. Или вообще не из зарплаты.
Сон не пришёл. В четыре утра Марина встала, прошла на кухню, налила воды в стакан и стояла у окна, пока вода не стала комнатной температуры. Во дворе горел один фонарь из трёх. Под ним сидела кошка, рыжая, с белым пятном на груди. Кошка смотрела вверх, на мотылька, который бился о плафон. Мотылёк не знал, что свет не для него. Кошка знала. Но ждала.
Марина выпила воду и поставила стакан в раковину.
Пятница прошла как обычно. Работа в школьной библиотеке до трёх, потом магазин, потом Лёшка из секции по дзюдо. Ему тринадцать, и он уже выше Марины на полголовы, но всё ещё садится на переднее сиденье и рассказывает про тренировку, размахивая руками так, что задевает зеркало.
- Мам, я Димку бросил через бедро. Два раза.
- Молодец.
- Ты не слушаешь.
- Слушаю. Через бедро. Два раза.
Он посмотрел на неё. У него были глаза Глеба, серые, с тёмной каймой вокруг радужки, и та же привычка чуть щуриться, когда чувствует подвох.
- Ты нормально?
- Нормально.
Это слово. Семейное. Непробиваемое. Лёшка отвернулся к окну и перестал спрашивать.
Дома она поставила курицу в духовку, проверила уроки (алгебра, два упражнения по русскому, параграф по истории), погладила Глебу рубашку на понедельник и села за стол с ноутбуком. Пока курица шипела в фольге, Марина открыла браузер.
Она не знала, что именно ищет. Набрала «как узнать о скрытых счетах мужа». Потом стёрла. Набрала «второй счёт в банке без ведома жены». Стёрла опять. Руки не слушались, пальцы попадали мимо клавиш, и от этого хотелось захлопнуть крышку.
Но она не захлопнула.
За полчаса она прочитала четыре статьи и два форума. Узнала, что при разводе суд может запросить информацию о счетах. Что скрытые накопления считаются совместно нажитым имуществом. Что многие мужья так делают, и это называется «финансовое отчуждение».
Финансовое отчуждение. Два слова, от которых во рту стало кисло, будто лизнула батарейку.
А потом она закрыла ноутбук и пошла доставать курицу. Потому что курица не ждёт. Курица пересохнет.
В субботу утром Глеб поехал в гараж. Он ездил туда каждую субботу, проводил там три-четыре часа и возвращался с запахом машинного масла и хорошим настроением. Марина никогда не спрашивала, что он там делает. Знала: перебирает что-то в двигателе, слушает радио, пьёт растворимый кофе из жестяной кружки с вмятиной на боку.
Она подождала двадцать минут после его отъезда. Потом зашла в его кабинет.
Кабинетом это называлось условно. Комната девять квадратных метров, стол, компьютер, полка с технической литературой и коробка из-под обуви на верхней полке шкафа, которую Глеб считал тайником. Марина знала про неё давно. Не заглядывала. Не потому что доверяла, а потому что не хотела знать. Разница есть, и она её чувствовала.
Теперь захотела.
Коробка была из-под зимних ботинок «Ральф Рингер», 43-й размер. Внутри: старый паспорт (первый, ещё без штампа о браке), гарантийный талон на дрель, конверт с фотографиями. Марина вытащила фотографии. Глеб молодой, лет двадцать пять, на фоне моря. Рядом женщина. Не она.
Женщина была темноволосая, с широкой улыбкой и родинкой над верхней губой. На обороте ничего. Марина перевернула следующую: та же женщина, но одна, на балконе. Третья: Глеб и женщина в кафе, перед ними два бокала.
Пальцы дрожали. Не от ревности. Скорее от ощущения, что она стоит в комнате, которую считала своей, и обнаруживает в ней чужую дверь.
Она положила фотографии обратно. Ровно так, как лежали. Коробку вернула на место. Вышла, прикрыла дверь.
На кухне закипел чайник. Марина сделала себе чай, обхватила кружку двумя ладонями и просидела так, пока чай не остыл. Кружка была белая, с трещиной на ручке. Эту кружку они купили вместе на рынке в Анапе, в первый год после свадьбы. Тогда всё было другим. Или казалось другим. Или она хотела, чтобы казалось.
Воскресенье. Глеб жарит блины. Это его ритуал: каждое воскресенье, со сковородкой, в майке и трениках, с мукой на локте. Лёшка сидит за столом с телефоном. Марина пьёт кофе и наблюдает.
Она вчера весь вечер думала. Не о женщине с фотографии. Женщина была до неё, до свадьбы, может быть, до всего. Фотографии старые, плёночные, с характерной зернистостью девяностых. Это прошлое. Прошлое не болит. Болит настоящее.
Два миллиона триста на скрытом счёте. Вот что болит.
- Пап, а ты в отпуск куда хочешь? - спросил Лёшка, не отрываясь от экрана.
- А куда хотим?
- На море. Мам, на море же?
Марина кивнула. Каждый год один и тот же разговор. Каждый год Глеб говорил: «Посмотрим по деньгам». И каждый год они ехали в Витязево, снимали комнату у одной и той же бабы Зины, ели чебуреки на набережной и загорали на галечном пляже, потому что на песчаный нужно ехать на маршрутке, а Глеб не любил маршрутки.
- Посмотрим по деньгам, - сказал Глеб.
Марина поставила кружку на стол. Донышко оставило мокрый круг на клеёнке. Она смотрела на этот круг и думала: посмотрим по деньгам. По каким деньгам, Глеб? По тем семидесяти тысячам, которые ты мне переводишь? По тем, из которых я выкраиваю на Лёшкины кроссовки и свою стрижку раз в три месяца? Или по тем двум миллионам, о которых я не должна знать?
Но вслух она сказала:
- Угу.
И промокнула круг на клеёнке салфеткой.
В понедельник Марина позвонила Свете. Света была не подруга. Скорее, коллега, с которой иногда обедали в школьной столовой и которая имела свойство говорить вещи, от которых сначала морщишься, а через неделю понимаешь, что она была права.
- Свет, а ты бы стала проверять мужа?
- В каком смысле?
- Ну, если бы нашла что-то. Случайно.
- Переписку?
- Нет. Деньги.
- Скрытые?
Пауза. В трубке было слышно, как Света жуёт. Она всегда жевала, когда разговаривала по телефону. Яблоко, сушку, край ногтя. Сейчас, судя по хрусту, яблоко.
- Марин, давай без загадок. Нашла второй счёт?
- Мне банк смс прислал. На мой номер.
- Сколько?
- Больше двух.
- Миллионов?
- Да.
Света перестала жевать. Это было как пауза в музыке, когда оркестр замолкает перед финальным аккордом, и ты ещё не знаешь, что будет, но тело уже напрягается.
- Так. Ты с ним говорила?
- Нет.
- Три дня молчишь?
- Четыре.
- И что, просто варишь борщ и молчишь?
- Ещё курицу делала.
Света хмыкнула. У неё был низкий, чуть хриплый смех, который звучал как скрип старой калитки.
- Марин, ты понимаешь, что это совместно нажитое?
- Понимаю.
- И что ты имеешь право знать?
- Понимаю.
- И что молчание ничего не решает?
- Тоже понимаю.
- Тогда какого чёрта ты молчишь?
Марина прижала телефон плечом к уху, потому что обе руки были заняты: она расставляла книги на полке в читальном зале. Корешки были потёртые, страницы пахли пылью и чем-то сладковатым, как старые яблоки.
- Потому что боюсь, - сказала она тихо.
- Чего?
- Что ответ будет хуже вопроса.
Во вторник вечером Марина сидела в ванной на закрытой крышке унитаза и смотрела на телефон. Смс она не удалила. Перечитывала каждый день, утром и перед сном, как молитву наоборот. Цифры не менялись. Счёт *7841. Два миллиона триста четырнадцать тысяч шестьсот рублей.
За дверью Лёшка смотрел видео на планшете. Смеялся. Голос у него ломался, и смех звучал то высоко, то низко, как расстроенное пианино. Через стенку Глеб включил душ. Вода зашумела.
Марина закрыла глаза. Попыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя уверенно. Не спокойно, а именно уверенно, с ощущением, что земля под ногами твёрдая и никуда не денется. Не вспомнила.
Она вышла из ванной, прошла по коридору, мимо Лёшкиной комнаты, мимо их спальни. Остановилась у кабинета. Дверь была закрыта. За ней стоял стол, компьютер, полка с книгами и коробка из-под ботинок с фотографиями чужой женщины.
Марина положила ладонь на дверную ручку. Металл был холодный. Она постояла так секунд десять. Потом убрала руку и пошла на кухню.
Надо было замочить горох на завтра.
В среду случилось то, чего она не ожидала. Глеб пришёл с работы раньше обычного, в пять вместо семи, и в руках у него был пакет из «Спортмастера».
- Это Лёшке, - сказал он, снимая ботинки. - Кроссовки. На тренировку. Я видел, у него подошва отклеилась.
Марина стояла в коридоре с мокрыми руками (стирала вручную Лёшкину форму для дзюдо, потому что машинка плохо отстирывала пятна от мата). Она посмотрела на пакет. Посмотрела на Глеба. Он был в синей рабочей куртке, непричёсанный, с красным следом от каски на лбу.
- Сколько? - спросила она. Имела в виду кроссовки.
- Четыре восемьсот. Нормальные, «Демикс».
Четыре тысячи восемьсот рублей. На фоне двух миллионов эта цифра выглядела как спичка рядом с пожаром. И одновременно он заметил подошву. Заметил, поехал, купил. Не сказал «посмотрим по деньгам». Просто купил.
Марина вытерла руки о джинсы.
- Спасибо.
- Да ладно. Я чай поставлю?
- Поставь.
Он прошёл на кухню. Она слышала, как он наполняет чайник, как щёлкает кнопка, как шумит вода. Знакомые звуки. Домашние. И от этого стало ещё тяжелее, потому что тяжелее всего, когда человек одновременно чужой и свой. Когда ты не можешь ни обнять его, ни уйти от него, и стоишь между этими двумя движениями, как дверь, которую тянут в обе стороны.
Она зашла на кухню. Глеб стоял спиной к ней, доставал кружки из сушилки. Две кружки. Её, белую с трещиной, и свою, синюю, с надписью «Лучший папа», которую Лёшка подарил на двадцать третье февраля два года назад.
- Глеб.
Он обернулся. В руке кружка «Лучший папа».
- М?
- Мне нужно тебе кое-что сказать.
Она увидела, как его плечи чуть поднялись. На миллиметр. Человек, который ничего не прячет, так не реагирует. Человек, который прячет, поднимает плечи прежде, чем успевает подумать.
- Что?
- Мне в четверг пришло смс. От банка. Про счёт, который заканчивается на семь восемь четыре один.
Он поставил кружку на стол. Медленно. Не грохнул, не выронил. Поставил, как ставят стакан с водой у кровати больного: аккуратно, чтобы не расплескать.
- Марин...
- Два миллиона триста тысяч, Глеб.
Тишина. Чайник продолжал шуметь. За стеной Лёшка засмеялся, и этот смех из другой комнаты прозвучал так, будто он доносился из другой квартиры, другой жизни, где всё нормально и кроссовки стоят четыре восемьсот.
Глеб сел на стул. Потёр переносицу двумя пальцами. Она знала этот жест: так он делал, когда собирался с мыслями. Перед трудным разговором с начальством, перед звонком в налоговую, перед тем, как сказать ей про сокращение три года назад.
- Это не то, что ты думаешь, - сказал он.
- А что я думаю?
Он посмотрел на неё. Серые глаза. Тёмная кайма. Лёшкины глаза, только старше на тридцать лет.
- Ты думаешь, что я прячу деньги. Что ворую у семьи.
- А ты не прячешь?
- Прячу. Но не ворую.
Он замолчал. Марина не стала заполнять паузу. Она давно научилась этому: не говорить, когда хочется говорить. Ждать. Молчание иногда вытаскивает из человека больше, чем любой вопрос.
Чайник щёлкнул. Вода закипела.
Глеб рассказывал долго. Сначала рвано, кусками, как выдёргивают нитку из ткани. Потом ровнее.
Он начал откладывать восемь лет назад. После того как его отец умер.
- Ты помнишь, как мы с матерью разбирали его вещи? - спросил он, и голос у него стал другим, тише, будто он говорил из глубокой комнаты.
- Помню. Ты потом неделю молчал.
- Не неделю. Три дня. Но ты права, молчал.
Отец всю жизнь работал. Токарь на заводе, шесть дней в неделю, тридцать семь лет. Когда он умер, на его счёте было одиннадцать тысяч рублей. Одиннадцать тысяч за целую жизнь. На похороны скидывались соседи.
- Я тогда решил, что так не будет, - сказал Глеб. - Не с нами. Не с Лёшкой.
Он открыл второй счёт. Переводил туда понемногу: сначала пять тысяч в месяц, потом десять, потом пятнадцать, когда повысили. Премии целиком. Тринадцатую зарплату. Подработки по выходным, когда говорил, что едет в гараж.
- В гараж ты не ездил?
- Ездил. Но не каждую субботу. Иногда я ездил монтировать кондиционеры. Частные заказы.
Марина слушала и чувствовала, как что-то внутри меняет форму. Не таяло, не проходило, а именно меняло форму, как глина на гончарном круге: была одна фигура, стала другая. Злость превращалась во что-то другое, для чего она пока не находила слова.
- Почему ты не сказал? - спросила она.
И вот тут Глеб сделал то, чего она не ожидала. Он опустил голову и долго смотрел на свои руки, лежавшие на столе ладонями вниз. Большие руки, с короткими ногтями и ссадиной на указательном пальце. Руки, которые чинили кран, носили Лёшку на плечах, жарили блины каждое воскресенье.
- Потому что я хотел, чтобы это было точно, - сказал он. - Чтобы не обещать и потом не смочь. Отец всю жизнь обещал матери, что они поедут в Кисловодск. Каждый год. Ни разу не поехали.
- И куда бы мы поехали?
- Никуда. Я хотел квартиру Лёшке. Когда вырастет. Чтобы не снимал, не мыкался.
Марина закрыла глаза. Кухня пахла кипячёной водой и укропом, который она посадила в горшке на подоконнике. Укроп рос криво, тянулся к свету, как все живое.
- Восемь лет, - сказала она. - Ты восемь лет мне врал.
- Я не врал. Я не говорил.
- Это одно и то же, Глеб.
Он не спорил. Сидел, и лицо у него было таким, каким она видела его в день похорон отца: серое, неподвижное, с мелкой морщиной между бровей, которая появилась тогда и больше не разгладилась.
Они просидели на кухне до полуночи. Чай давно остыл. Лёшка заглянул в девять, спросил «вы чего?», получил ответ «разговариваем», хмыкнул и ушёл к себе. Закрыл дверь. Подросток. Чужие разговоры его не интересовали, если не касались вайфая или ужина.
Марина спрашивала, и Глеб отвечал. Иногда долго, иногда одним словом. Она узнала, что деньги лежат на накопительном счёте под пять с половиной процентов. Что он собирался сказать ей, когда накопит три миллиона. Что смс пришло на её номер, потому что он при открытии счёта указал домашний номер (они тогда ещё пользовались домашним), а банк привязал его к её аккаунту при обновлении базы.
- То есть ты бы ещё год молчал?
- Может, полтора.
- И копил бы на субботних кондиционерах?
- Да.
Она хотела закричать. Или засмеяться. Или сделать и то, и другое одновременно. Вместо этого она встала, подошла к раковине и начала мыть кружки. Его кружку, синюю, «Лучший папа». Свою, белую, с трещиной. Она мыла их долго, тщательно, круговыми движениями, хотя они были чистые. Просто руки должны были что-то делать.
- Марин.
- Что?
- Ты злишься?
Она поставила кружки на сушилку. Повернулась. Прислонилась к раковине и скрестила руки на груди.
- Я не знаю, что я чувствую, Глеб. Злюсь? Да. Ты восемь лет принимал решения за нас обоих. Ты решал, сколько денег у семьи, а сколько в тайнике. Ты решал, что мне не нужно знать. И каждый раз, когда я считала до зарплаты и думала, хватит ли Лёшке на лагерь, ты знал, что хватит. Но молчал.
Голос не дрогнул. Она говорила ровно, тихо. Это было страшнее крика. Глеб сидел за столом, и ей показалось, что он стал меньше. Не физически, нет. Просто пространство вокруг него сжалось, и он в нём уместился.
- Ты права, - сказал он.
- Я знаю.
- Но я хотел как лучше.
- Так все говорят. Все, кто делает как хуже.
Он вздрогнул. Мелко, как от сквозняка. Потом встал, подошёл к ней. Не обнял. Остановился на расстоянии вытянутой руки. Как человек, который не знает, можно ли.
Марина почувствовала запах его рубашки: стиральный порошок, немного пота, немного железа. Запах, который она знала четырнадцать лет. Запах, в который можно было уткнуться носом и стоять так, пока мир не выровняется. Но она не уткнулась. Стояла, прижавшись спиной к раковине, и смотрела на него.
- Мне нужно время, - сказала она.
- Сколько?
- Не знаю. Не спрашивай «сколько». Просто дай.
Он кивнул. Постоял ещё секунду. Ушёл в спальню.
Марина осталась на кухне. За окном двор был пустой. Фонарь горел. Кошки не было.
Прошла неделя. Потом ещё одна.
Они не ссорились. Не было криков, хлопанья дверей, демонстративного молчания. Было другое: тихое, тягучее, как мёд, который достаёшь из банки и он тянется, тянется, и не оборвать.
Глеб по-прежнему жарил блины в воскресенье. По-прежнему говорил «нормально» про борщ. По-прежнему ездил в гараж, но теперь, уходя, говорил: «Сегодня в гараж» или «Сегодня заказ». Маленькая разница. Но Марина слышала.
Она не простила. Не потому что не могла. Потому что ещё не поняла, что именно нужно прощать.
Враньё? Он не врал. Молчал. Но молчание бывает такой формы, что помещается в нём ровно одна ложь, и она заполняет всё пространство.
Заботу, которая выглядит как контроль? Он хотел купить сыну квартиру. Это не зло. Это даже не глупость. Но он хотел это сам. Один. Без неё. Как будто семья, это он и его план, а она сбоку.
Вот что болело. Не деньги. Деньги можно пересчитать, разделить, потратить. А вот ощущение, что ты живёшь рядом с человеком, но не внутри одной жизни, а параллельно, это не делится и не считается.
Марина думала об этом, когда развешивала бельё на балконе. Простыни пахли ветром и порошком. Прищепки были пластиковые, розовые, из «Фикс Прайса». Одна треснула. Она бросила её в ведро и взяла другую.
Лёшка гулял с друзьями. Глеб был на заказе. Дом стоял пустой и тихий, только холодильник гудел на кухне, и этот гул был похож на дыхание большого спящего животного.
Она позвонила маме.
- Мам, ты когда-нибудь находила что-то у папы? Такое, чего не ожидала?
Мама помолчала. Долго, секунд десять. Для мамы это было как час.
- Находила.
- И что ты сделала?
- Выбрала, что мне важнее. Правда или покой.
- А если важно и то, и другое?
- Тогда разговаривай. Только не кричи. Криком ничего не починишь.
Марина положила трубку и посмотрела на простыни. Они покачивались на ветру, белые, мокрые, тяжёлые. Через два часа высохнут и станут лёгкими. Так работает время. Так работает воздух.
Но некоторые вещи сохнут дольше.
Разговор случился в пятницу вечером, через две с половиной недели после того смс. Лёшка уехал к другу с ночёвкой. Квартира была их, целиком, от прихожей до балкона.
Марина приготовила ужин: гречка с котлетами, салат из огурцов, компот из замороженной вишни. Обычный ужин, ничего особенного. Она накрыла на двоих. Глеб сел напротив.
- Я думала две недели, - начала она. - И вот что решила.
Он отложил вилку.
- Я не хочу развода. И не хочу скандала. Но я хочу, чтобы ты понял одну вещь.
Глеб кивнул.
- Мы семья. Не ты и твой план. Не я и мои борщи. Мы. И если мы копим Лёшке на квартиру, то мы копим вместе. Я хочу видеть этот счёт. Я хочу знать, сколько там, куда идёт, зачем. Не потому что не доверяю. А потому что доверие работает в обе стороны.
Он слушал. Не перебивал. Котлета на его тарелке остывала, и от неё шёл пар, который становился всё тоньше.
- И ещё, - сказала Марина. - Этим летом мы едем не в Витязево.
- А куда?
- Куда-нибудь, где мы не были. Все трое. На нормальные деньги. Не на те, что ты мне выделяешь, а на наши.
Она выделила голосом это слово: наши. И увидела, как Глеб моргнул. Быстро, как от яркого света.
- Хорошо, - сказал он.
- И последнее. Если ты ещё раз решишь что-то за нас обоих, не сказав мне, я не буду ждать две недели. Я вообще ждать не буду.
Он посмотрел на неё. Долго. Потом взял вилку и стал есть. Молча. Но это было другое молчание. Не то, в котором прячутся. То, в котором думают.
Марина тоже стала есть. Гречка была тёплая, рассыпчатая, с маслом. Котлеты получились хорошо. Компот кислил, но это нормально: вишня была прошлогодняя.
Они ели и молчали. За окном темнело. Фонарь во дворе зажёгся, и тень от дерева легла на стену кухни, длинная, тонкая, как трещина.
Как та трещина на потолке в спальне, которую они так и не заделали.
- Глеб.
- М?
- Давай в выходные заделаем потолок.
Он посмотрел на неё. Улыбнулся. Не широко, одним углом рта, как умел только он.
- Давай.
Марина допила компот. Поставила стакан в раковину. Рядом, на краю, лежала губка, старая, потрескавшаяся, которую давно пора было выкинуть. Она её не выкинула. Не сейчас.
Некоторые вещи остаются на своих местах. Не потому что нужны. А потому что руки ещё не готовы их убрать.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: