Коллега Сережа сказал: «Саша, ты ж русский человек. Как можно не пить вообще?»
Это было в марте. В кабинке курилки на третьем этаже бизнес-центра «Омега». Сережа держал сигарету указательным и большим пальцем — так держат перо или шприц. Он не курил. Он просто держал. Для вида. Для внутреннего равновесия.
— Я не сказал, что не пью вообще, — ответил я. — Я сказал: перестал по будням.
— А по выходным?
— По выходным — по случаю.
— А случаи бывают часто?
— Жизнь состоит из случаев, Сережа. Ты это знаешь. Ты же в отчете за четвертый квартал писал: «Форс-мажорные обстоятельства — 47%». Так вот, моя жизнь — 100% форс-мажор.
Сережа сломал сигарету и положил в пепельницу. Не закурил. Вернулся за стол. Я остался стоять у окна. За стеклом — Москва. Серый небосклон, серые крыши, серые машины. Всюду серое. Только реклама «Сбербанка» на противоположном доме горела зеленым. Надежда, думаю. Зеленый цвет — это надежда. Или деньги. У нас это одно и то же.
Мой врач, доктор Козлов, сказал в январе: «Александр Сергеевич, ваш печень — не печень, а мемориал. И давление — как у космонавта при старте. Только космонавта ждет невесомость, а вас — инсульт».
Доктор Козлов — друг моего тестя. Выписал мне рецепт на витамины, бета-блокаторы и «образ жизни». Подчеркнул дважды. «Образ жизни» — это когда ты встаешь в шесть утра, пьешь кефир, бегаешь по парку и ненавидишь весь мир. Включая себя.
— А если я просто перестану пить? — спросил я.
— Тогда печень, может быть, простит. Но бегать всё равно придется. Сердце — мышца. Она требует нагрузки. Как жена — внимания. Только жена за молчание поцелует, а сердце — остановится.
Доктор Козлов смеялся над своими шутками. Я не смеялся. Я платил за консультацию три тысячи рублей. За три тысячи рублей можно требовать хоть стендап.
Дома жена Маша сказала: — Саш, ну наконец-то. Дети растут. Старший в первый класс пойдет. Ты кто им будешь? Пьяный папа с животом до пола?
— Я не пьяный, Маш. Я — писатель. У меня творческий кризис.
— Творческий кризис не платит за ипотеку. И не бегает за тобой в скорую.
Она права. Маша всегда права. Это ее главное качество. И главная проблема. С правым спорить нельзя — только кивать и делать по-своему. А потом говорить: «Ты была права, Маш. Как всегда».
Первый забег был в апреле. Понедельник. Восемь утра. Парк Горького.
Кроссовки купил в «Спортмастере» — «Найк Эйр Зум». Тринадцать тысяч рублей. Продавец, молодой парень с бородой и татуировкой на шее, сказал: — Это топ. Амортизация реактивная. Вы будете летать как олень.
Я не полетел. Я полз. Пыхтел. Пот ручей. Пульс — 180. Бок колет. Копыта шлепают. Рога не растут — болит всё.
Рядом проезжал мужик на велосипеде. лет шестьдесят. Брюки засунуты в носки. На корзине — пакет с хлебом и бутылка кефира. Он посмотрел на меня с жалостью. Не снисходительностью — именно жалостью. Как на больного, которого вывели на прогулку.
— Молодой, — крикнул он, не снижая скорости. — Уйди с велодорожки! Не мешай! Сердце лопнет! Лучше пиво выпей — пользы больше!
Я хотел его догнать. Обогнать. Показать. Но ноги были ватные. Легкие — как два мешка с песком. Я остановился. Стоял, пыхтел сквозь черноту перед глазами, кашлял. В кармане телефона вибрировало. Маша. Смс: «Хлеб купишь? Не забудь, пожалуйста».
Ответил: «Бегу. Живой. Хлеб куплю».
Она ответила: «Беги. Только живой вернись. Хлеб я сама».
Вот она — любовь. Не в цветы и поцелуи. В «хлеб я сама». В «вернись живым». В молчаливом согласии на твои капризы в сорок три года.
Коллега Сережа узнал про бег через неделю. Он узнает всё. У него радар вместо интуиции.
— И как? — спросил у кофемашины. Кофе он не пил. Берег здоровье. Только печально смотрел, как капает черная жидкость в стаканчик. Медитировал.
— Больно, — сказал я. — Всё болит. Колени. Спина. Эго.
— Эго не болит, — сказал Сережа. — Эго — это когда ты говоришь всем, что бегаешь. А когда не видит никто — идешь за пончиком.
— Я не ходил за пончиком.
— Еще не ходил. Дай время. Статистика беспрекословна: 90% бросают за первый месяц. 9% — за второй. 1% — становятся марафонцами. И их всех бесит.
— А ты в каких процентах?
— Я в 100% тех, кто перестал пить кофе и смотрит, как капает. Это единственный спорт, который я освоил. Наблюдение.
Сережа ушел. Я допил свой кофе. Он был горьким. Сахар - зло и вредные углеводы. Сахар - вкус детства. Горечь — вкус взрослой жизни. Детям кажется, что взрослые едят сладости сколько хотят. Взрослые едят горечь без вредного сахара. И называют это выбором.
Через месяц я пробежал пять километров. Без остановок. Пульс 145. Время — тридцать восемь минут. Рекорд не установлю. Но для сорока трех лет, двадцати лет курения и пятнадцати лет «творческого кризиса» — не плохо.
Маша встретила меня у двери. В руках — полотенце. Вода. Яблоко.
— Молодец, — сказала она. — Как себя чувствуешь?
— Как человек, который только что пережил аварию. И выжил. Машина в куче, а он цел.
— Иди в душ. Ужин через пятнадцать минуь. Курица с овощами. Без соли. Доктор Козлов сказал — без соли.
— Доктор Козлов не ел твою курицу без соли, Маш. Это наказание по статье «пытки».
— Ешь. И молчи. Здоровый человек не жалуется.
Я позавтракал. Обедал. Ужин — курица без соли. Вкусно, кстати. Если не думать о соли. Если думать о том, что ты здоров. Что твое сердце бьется ровно. Что печень регенерирует. Что дети растут. Что ипотека платится. Что книга пишется. Медленно. Очень медленно. Но пишется.
В июне Сережа позвонил в два часа ночи. Голос хриплый. Трезвый — но звучащий так, будто он выпил бутылку водки и плачет в подушку.
— Саш... Здоров.
— Сережа, сейчас три часа. Я сплю. Или пытаюсь. Маша храпит. Кот на голове спит. Чего случилось?
— Таня ушла.
— Жена?
— Да. Ушла к маме. Забрала дочь. Говорит: «Сергей, ты стал чужим. Ты везде — на работе, в телефоне, в голове. Дома — тела нет. Только место на диване».
— И ты?
— Я... Я открыл бутылку. «Столичную». Ту, что к юбилею покупал. Выпил стопку. Вторая. Третья. Вот проснулся на полу. Кот меня лизал. Я думал: вот он, дно. А дно — это когда перестаешь падать. Я не упал. Я лежу. И думаю: а что, если встать? Пойти бегать? Ты же бегаешь. Ты справился. Может, и я справлюсь?
— Сережа. Слушай внимательно. Не вставай. Не иди бегать. Иди к чайнику. Выпей воды. Ляжь. Завтра утром побрейся. А потом — иди к Тане. В Тулу. На электричке. С цветами. Без оправданий. Скажи: «Я здесь. Я слышу. Я меняюсь». Только не беги. Бег — это мой способ. Твой — другой. Найди свой.
— Ты говоришь как психолог. Или как писатель.
— Я говорю как друг. Который тоже пил. И бросил. И бегает. И не знает, зачем. Но знает — нельзя останавливаться.
Молчание в трубке. Дыхание. Потом тихо: — Хорошо, Саш. Хорошо. Номер скинь. В Тулу поеду. Цветы... где в три ночи цветы?
— У метро круглосуточные. Розы. Не красные — розовые. Они говорят: «Я виноват, но учусь». Красные говорят: «Люблю». А розовые — «Пытаюсь». Ей сейчас второе важнее.
— Ты гений, Саш. Настоящий гений.
— Иди спи, Сережа. Завтра новый день. Новый форс-мажор.
Повесил трубку. Маша шевельнулась рядом.
— Сережа? — спросила она закрытыми глазами.
— Да. Таня ушла. Он пил. Я сказал — езжай в Тулу. Розовые розы.
— Правильно сказал. Розовые — это попытка. А попытка — это уже половина.
— А вторая половина?
— Успех. Или новая попытка. Неважно. Главное — не лежать на полу.
Она открыла глаза. В темноте они светятся. Зеленые. Как реклама «Сбербанка». Надежда. Деньги. Жизнь.
— Спи, — сказала она. — Завтра утром — парк. Я иду с тобой. Кто-то должен смотреть, как ты умираешь на трех километрах. И смеяться.
— Ты не смеешься надо мной, Маш. Ты поддерживаешь.
— Я смеюсь. И поддерживаю. Это одно и то же. Любить — это смеяться над человеком и держать за руку. Чтобы не упал.
Утром мы бежали вместе. Маша в старых шортах, в моей футболке с надписью «Moscow Marathon 2019» (я не бежал, футболку подарили). Она бежала легко. Ритмично. Дышала ровно. Я отставал. Как всегда. На полшага. На шаг. На два.
Обернулась. Улыбнулась. Не издевкой. Любовью.
— Беги, старик! — крикнула. — Перед тобой еще жизнь! И ипотека! И внуки! И книги, которые ты напишешь! И пиво, которое ты выпьешь — но только по субботам! И только хорошее! И только с друзьями!
Я ускорился. Не потому что она сказала. Потому что она улыбнулась. Потому что солнце вышло. Потому что парк пах липой. Потому что мои кроссовки — «Найк Эйр Зум» — наконец-то заработали. Амортизация реактивная. Я летел.
Не быстро. Не красиво. Но летел.
Впереди — Сережа. На велосипеде. В брюках, засунутых в носки. В корзине — цветы. Розовые розы. Он звонил в звонок. Смеялся. Кричал мне что-то. Не расслышал. Ветер в ушах.
Пульс — 150. Шагов — 6,400. Стресс — низкий. Кислород — нормальный.
Я жив.
И это, пожалуй, главный показатель эффективности. Остальное — статистика. Для отчетов. Для Сережи. Для доктора Козлова.
Для меня — только это. Утро. Парк. Маша впереди. Сережа на велосипеде. Розовые розы в корзине. И сердце, которое бьется. Ровно. Громко. Жизненно.
— Эй, писатель! — крикнул Сережа, обгоняя. — Завтра тоже будешь? В шесть?
— Буду, — крикнул я назад. — Будем. Все трое. Но без кота. Кот спит. Кот умен.
— Кот — единственный нормальный в этой истории! — рассмеялся Сережа. — Он знает: главное — вовремя поспать и вовремя поесть. А бегать — это для тех, кто ему служит!
Смеялся он. Смеялась Маша. Смеялся я.
За окном — Москва. Не серая. Розовая. От рассвета. Или от роз у Сережи в корзине. Неважно.
Важно — бежим.
*****
Спасибо, что дочитали. Подписывайтесь на «Негромкие истории» — впереди ещё много историй, которые стоит услышать.