Ко Дню памяти и скорби публикуем воспоминания военных лет Захара Николаевича Быкова - ректора МВХПУ (б. Строгановское) (1955-1967), художника, искусствоведа, педагога, профессора, заслуженного деятеля искусств РСФСР
В июне 1941 года Захар Николаевич ушел в народное ополчение, был политруком минометной роты 1281-го полка 60-й дивизии на Западном фронте.
Текст собран и подготовлен Борисом Захаровичем Быковым и его внуком Егором Дейкуном.
В июле 1941 года мой отец, Быков Захар Николаевич, пришел в московский райвоенкомат с просьбой отправить его на фронт. Но так как он не имел никакого военного образования и его год был непризывным, то его взяли только в Народное ополчение.
В сохранившихся документах есть справка об этом:
«Справка дана Быкову З.Н., что он состоит в рядах Народного ополчения строительного полка дивизии Ленинского р-на г. Москвы в должности «политрука минометной роты» от 28/VII-41 г.»
Перед войной отец работал в Министерстве в отделе «ГЛАВИЗО».
«Справка. Быков З.Н. работал в должности Управляющего Дирекцией Художественных выставок и “Панорам” с декабря 1940 г. по июнь 1941 г.
С июня 1941 г. Быков ушел в ряды Народного ополчения».
Отправив художников и других творческих работников в эвакуацию в г. Ташкент, он отказывается от эвакуации и отправляется на фронт.
Моя мать, Быкова Екатерина Алексеевна, которая в это время работала библиотекарям в Московском автодорожном институте — МАДИ, также отказалась от эвакуации на Урал, куда был эвакуирован ее институт. В сохранившимся у меня документе говорится:
«Справка: Выдана 16/Х-1941 г. «Московский Авто-Дорожный Институт им. В.М. Молотова» /действительна при предъявлении паспорта/ Тов. Быкова Екатерина Алексеевна, проживающая в г. Москве по адресу: Орловский пер., 9/21, кв. 12
Эвакуируется вместе с ним:
1) Быкова Галина 13 л.,
2) Быков Борис 8 л.,
3) Быкова Дарья Ивановна 63 г.
Выдана для предъявления при следования к месту назначения и на право получения денег».
Отказавшись от эвакуации, Екатерина Алексеевна осталась работать в Москве в детской библиотеке им. Грибоедова, часто повторяя, что из Москвы она никуда не уедет.
В трудовых книжках родителей подробно обозначены места и время их работ.
Отец с фронта по возможности присылал письма. Письма с фронта имели вид сложенных в виде треугольника листов бумаги с фамилией отправляющего бойца, без конверта, без марок.
В письмах с фронта запрещалось указывать номер подразделений войск и наименование населенных пунктов, из которых письмо было написано.
Все письма с фронта и на фронт проверялись почтой, часто отдельные слова и целые фразы были в письмах замараны. Проверка писем была обязательна.
Как мне рассказывал отец, никакие дневники и записи бойцам вести на фронте не разрешалось. Вести записи имели право только корреспонденты газет, приписанные к данной военной части.
Передо мной лежат записи, сделанные Быковым З.Н. Фронтовые записи охватывают период с сентября по декабрь 1941 г., то есть период военных действий в районе г. Вязьмы, где войска Красной Армии и Народного ополчения были окружены немецкими войсками, а всяческое сообщение наших войск с тылом было прервано. О военных действиях этого периода мало что известно. Это черное пятно в истории Великой Отечественно войны 1941 года.
Записи представляют собой три ученические тетради, написанные карандашом. Все фронтовые записи отец писал, когда он лежал в лазарете.
Тетрадь № 1 (примерно 14 страниц).
Тетрадь сшитая. Текст в тетради правлен рукой З.Н. Быкова, написан фиолетовыми чернилами перьевой ручкой. А затем где-то после войны перепечатан на пишущей машинке (примерно 7 страниц машинописного текста).
Тетрадь № 2 — 36 стр.
Листы не сшиты. Весь текст написан карандашом. Текст на первых двух страницах исправлен Быковым (карандашный текст обведен синими чернилами).
Тетрадь № 3 — 36 стр.
Тетрадь сшитая. Текст написан карандашом, кое-где исправлен чернилами.
О том, что отец вел военные записи, он никому не говорил. Я об этом узнал и увидел их только сейчас.
Сам же он, очевидно, хотел привести их в порядок, попав после окружения в госпиталь, а также по приезде в Москву он пытался «расшифровать» все записи и их править.
Так как со временем бумага тетрадей пожелтела, а текст, написанный быстро и сумбурно, с трудом читается (а некоторые страницы, написанные на папиросной бумаге, вообще не читаются), то содержание первой тетради отец исправил и перепечатал на машинке, а остальной текст кое-где правил, а кое-где оставил нечитаемым.
При печатании текста мы (Борис Быков и мой внук Егор Дейкун) пытались все обороты речи, фразеологию и орфографию оставить без изменения. Это придает записям особый характер и смысл.
Записи начинаются с фразы: «14/Х-41. Катюша, наша переписка оборвалась ровно 1 месяц и 10 дней тому назад...»
То есть окружение наших частей немцами произошло где-то в сентябре 1941 года. У частей, которые попали в окружение, быстро закончились боеприпасы, была выведена из строя военная техника, иссякло продовольствие. Была полностью потеряна связь с военным руководством армии. Из окружения выбрались очень немногие бойцы. Отец вышел из окружения 8.XI-41 г. и, предъявив партийный билет (все остальные документы он уничтожил), сдал наган. Сохранилась справка:
«Эвакогоспиталь № 3330. 8/ХI-1941 г.
Корешок требования № 1245 Быков З.Н.
Наган — 1, 1940 г. 2 патрона
Подпись Быкова
Принял Завскладом...»
«Справка. (Весь текст справки из бухгалтерии госпиталя написан от руки перьевой ручкой, фиолетовыми чернилами)
Выдана военному инженеру З-го ранга т. Быкову Захару Николаевичу в том, что находится на излечении с 10.ХI-1941 г. по 16/1 1942 и денежным довольствием не удовлетворен, как ополченец.
Гл. бухгалтер (подпись)
Казначей (подпись)»
По приезде в Москву, рассказывая мне об этом периоде, отец говорил, что с фронта его везли на Урал в Нижний Тагил через Москву, но позвонить по телефону нам домой не дали.
ТЕТРАДЬ № 1
Текст из военной тетради № 1, напечатанный З.Н. Быковым.
14/Х-41 г. Катюша, наша переписка прервалась ровно на 1 месяц и 10 дней.
Получив от тебя последнее письмо, я ждал посылку, которую ты так заботливо при помощи Бори и Галины мне готовила. Я ее должен был получить завтра. Но, как ты увидишь из последующего, разыгравшийся наш первый долгожданный бой этому помешал. Последние дни были очень не спокойны. Разведка неприятельских самолетов, залпы наших зениток, взрывы бомб и пожары свидетельствовали о готовящемся наступлении немцев.
3/Х. Нас известили, что враг готовит наступление, сосредотачивает на нашем участке войска и танки. Ходят разные слухи. Говорят, что 200 танков двигаются на нашем направлении.
4/Х. С утра стало уже официально известно из приказа командира батальона о наступлении неприятельских войск. В приказе комбата перечислялись деревни, дороги и речки, откуда следовало ждать врага. Приказы поступали все чаще и чаще. Всё меньше и меньше становилось расстояние, отделявшее нас от боевой схватки. Не верилось в серьезность обстановки — так уже мы привыкли к «мирной» жизни. Но угроза становилась с каждым часом все реальнее.
Все было приготовлено, отобраны два лучших минометных расчета, еще раз проверили ориентиры, мины и пр. Нагрузили наскоро на повозки свои вещи. Хозяйство на роту собралось порядочное.
Затушили дымящуюся печь в землянке и выходя с командиром к своим окопам знали, что мы вновь сюда не вернемся. Уже несколько последних дней, не отдыхая, нам хотелось скорее сразиться с немцами. Померяться силами и показать себя в бою. Сразу забылись все мелкие недовольства, на свои силы мы рассчитывали вполне, а еще больше на самих себя.
Последний приказ. Враг у деревни Яблоново, в 500 метрах от нас. Приготовиться к бою. Уже начинает вечереть. Тихо. Деревня, уходящая на запад багровым заревом, предвещает сражение. Это не тот закат, которым мы обычно любовались за этой деревней несколько дней тому назад. Это закат не от лучей солнца, а как будто пожар целой страны или потухающие взрывы орудийной стрельбы озаряют силуэт русской деревни.
Впереди противотанковый ров. Левее минное поле. Справа от нас дорога, ведущая в деревню. Как знакомы эти места.
Сколько мы прошли по ним ежедневно, тренируясь с минометом и возвращаясь с украинскими песнями. На нашем участке впереди нас никого. Залегая в кустах, наши минометы направлены в упор к противнику. Тишина. Нет даже ружейного выстрела, и не веришь, что сейчас разыграется бой, что впереди в родной деревне в 500 метрах уже немцы.
Как будто ничего не изменилось. Только сердце бьется чаще и разговора нет. Противник, как видно, вошел в деревню с левой окраины. Приказ нам первым открыть огонь по левому крайнему сараю. Расчет заработал. Пускается первая мина, вторая, третья попадает в цель. Взрывы один за другим ревут, оскаливши зубы чугунной землей.
Вслед за нами начинает действовать справа и слева наша артиллерия. Выстрелы приближают к нам наши батареи. «Укрытия» на опушке леса далеко от нас, кажется сейчас, что они рядом с нами плечом к плечу. Дружно бьем с артиллерией все по одной цели. И после по рассказам товарищей очень небезуспешно. «Молодцы ребята, — говорили нам из 5-й роты. — Видели мы, как вы их крошили, как на ладони».
Залпы орудий и минометов сразу создали тревожное настроение, которое соединяет смерть и бесстрашие. Вспыхивающее зарево наших оружий, рев рвущихся неприятельских мин и снарядов перемешивает землю и небо ночи с огненной лавой металла, создает впечатление кромешного ада. В обычных условиях мы еще не видели и не переживали ничего подобного.
Поэтому, вероятно, происходящие бои кажутся нам при всей их реальности чем-то неестественным, неземным, какое-то «игривое» бесстрашное поведение. Во всяком случае себе не отдали отчета. Нет сил и возможности осмыслить, прочувствовать и осознать происходящее. Одно остается — это действие, решительность, увлекаясь сам и увлекая других. Одно чувствуешь, что если ты не будешь решителен, не будешь сильнее огня и металла, ты пропадешь. Пушками, минометами, огнем и штыком нельзя управлять людям малодушным и нерешительным. Это все равно, как нельзя бессильному и слабому человеку поднять тяжелее себя.
Бой велся до ночи 5/Х 1941 г. Наш огонь и огонь наших батарей дал возможность пощупать наши позиции. Снаряды рвались в нескольких шагах. Жаром обдавало от рвущихся снарядов. Уши заложило от рева мин. Воздухом отбрасывало находящихся рядом бойцов. В 100 метрах от огневой позиции убило снарядом лошадь, запряженную в повозку с минами. Все ближе и быстрее от расчета то тут, то там ложились неприятельские снаряды.
Ночной бой для всех был первым испытанием. Ребята впервые, кроме меня, «нюхали порох», но удивляешься их смелости, как пригвожденные, борясь со стихией смерти, бойцы выполняли свое дело, закладывая одну за другой мины и посылая их уже по всей деревне.
Во избежание потери расчета доложили командиру батальона, что переходим на запасную огневую позицию. Команда «миномет на вьюки». Повозки с минами вперед. Мы двинулись по ухабам и пням опушки взад на 700 метров, где была приготовлена заранее огневая позиция. Быстро устанавливаем миномет — и опять залпы по деревне. Новая позиция на опушке леса оторвала нас от флангов. Выставляем слева и сзади дозорных. Прибыл ужин и донесение «два десятка мин по деревне и спешно отойти».
Для нас такой приказ не совсем был понятен. Мы чувствовали, что нанесли врагу хороший удар и могли бы не только держаться, но, если нужно, и наступать. Дело не до ужина. Чаны освободили под елку и стали выполнять приказ об отходе. Но тут несчастье: не видели, как ночью в лесу поломали у повозки оглоблю. Связывать было нельзя, да и нечем. Срочно пришлось делать новую на ощупь. Но на войне все это удивляешься, как происходит быстро. Выехав из леса, мы оказались последними. Кроме 5-й роты, которая вела бои за деревню Синьгаево. Двигаемся по направлению к деревне Карпово. Впереди зарево и взрывы — это командование распорядилось сжечь свои боеприпасы, так как вывести их уже было поздно.
До сих пор овеянная прифронтовой жизнью дер. Карпово была совершенно мертвой. Озаренная пожаром складов, казалась обреченной на гибель и всеми покинутой. Знакомая до каждой извилины дорог и очертаний изб, деревня стала неузнаваемой, как потерявший душу человек.
Обоз и войска двигались дальше. На вопрос, далеко ли мы двигаемся, некоторые якобы со слов комбата отвечали, что в 10–15 км должны занять новую позицию. Ночь близилась к рассвету. Названные деревни минуются. Разговор о новой позиции замолкает. Прошли уже больше 20 км. Утро. Задерживаемся в одной деревне. Бойцы забегают в хаты с расчетом найти шамовку.
Я прошу старшину т. Крицкого тоже заняться этим делом и не забыть про меня. К тому же у меня третий день пустой желудок в связи с болезнью.
Старшина быстро выходит, не успев войти в хату. Дело было ясное: пока остаемся без еды. Спасает нас грузовая воинская машина, доверху груженная свежей капустой. Как видно, хозяйственники решили не гнать машину дальше, так как не было кухонь или отсутствовал бензин, сказать трудно. Бойцы, пользуясь случаем, быстро разбирали свежие кочаны и шли, как с подарками, каждый со своим кочаном. Надо сказать, что в походе это не совсем плохая вещь, особенно когда томит жажда. Мы тоже последовали примеру большинства, и мой больной желудок до отказа наполнился свежей листвой.
Путь продолжался без остановки до полудня. В одной из деревень «обоз» остановился, а мы по инерции проходили дальше. Посреди деревни группами собираются бойцы и командиры, что-то обсуждают. В одной из групп командир полка полковник Берестов с автоматом на шее и комиссар т. Тихомиров со своей планшеткой рассказали мне, что нас окружили. Спасо-Деминск занят, и нам следует двигаться по направлению Вязьмы, это единственное направление. Если мы сумеем пройти Вязьму, то выйдем из окружения. Разговор был очень короткий. Полковник торопливо давал указания начальнику штаба о продвижении частей. Нужно было двигаться дальше. Мы расстались. По пути нам сообщили деревню, где будет отдых и перекуска. Но обстановка создавала свою без «остановку», мы двигались все дальше и дальше.
Поле сменялось лесом, напоенным зноем и пылью, проходили околицы, улицы покинутых деревень. Я начал сдавать, уменьшая шаг. Дает знать истощенный за три дня желудок. В одной из деревень пытаюсь узнать, где находится командование. Говорят, что видели не так давно здесь машину полковника. Начальник штаба тоже вялой походкой старается найти командира полка. Но немецкие самолеты нас не оставляют и раскрывают наши планы — выслеживают движение обоза. Бойцы стараются укрыться за стеной изб, изгородей, в канавах. Двигаясь краем дороги, мы с капитаном Авдеевым то и дело укрываемся то в кустах, рытвинах, то просто лежим, не двигаясь, на открытом месте.
Впереди пикирующие самолеты бомбят наши части. Фашистские самолеты, как стервятники, бросаются сверху камнем и с ревом взлетают вверх. Один за другим вьются, как коршуны, над лесом, где проходят наши части. Как видно, они избрали участок впереди, пролетая над нашими головами. Подходили к следующей деревне. Край дороги, в обрыве отдыхают бойцы. Для меня это тоже предлог — двигаться больше не могу. Горло пересохло. Липкая пыль засела в уши, глаза, нос, зубы, живот, как высохшая шкура, прилип к позвоночнику. Ноги, как магнит, держит земля. В обрыве встречаю своих минометчиков (ком. взвода Потапова, Айзенштайна, старшину и несколько бойцов). Странно, как будто специально это место было нами избрано заранее для встречи.
После некоторого отдыха и несвязных слов двигаемся дальше, подгоняемые неизвестностью. Дорога идет лесом. Заезженная машинами, изрытая взрывами мин, она напоминает израненное больное существо, которое молчаливо переносит на себе все ужасы войны. Это лицо Русской земли, красота русской природы, изуродованной подошвой немецкого сапога. Но наконец-то как будто привал, впервые остановились, располагаясь по опушкам кустарника и полян.
Мы, минометчики, единой группой, что собрались в овраге, проходим мимо расположенного штаба, санчасти, машин и кухонных повозок, но это все не наши части. По лицам бойцов, пулеметам, снаряжению, машинам, не зная, чувствуем, что часть не наша. Как не устали, а решили не останавливаться, пока не найдем своих.
За перелеском, в низине, на болотистой лужайке сгрудились машины, пехота, пробирались вперед. Люди кричали, ругались, бегали, заводили машины, но трудно было сдвинуть железных коней, погрузившихся в болото. Кто не был связан с транспортом, стороной пробирались вперед, изредка оглядываясь — не тронулись ли.
Повозкам легче, они, поспешно обгоняя машины, продвигаются вперед. Мы прошли вплоть до деревни. Около километра, а никого из наших частей и повозок не видели. Деревня в несколько домов пуста. Бывает так в летнюю страдную пору, когда деревня спит под лучами палящего солнца, а жизнь вся в поле.
Несколько машин с ранеными и бойцы, снующие по избам, меняют картину мирной жизни.
На одной из машин узнаю тяжело раненного командира связи. Как он изменился за несколько дней. Глазами он указал, что хотел что-то сказать, но, видно, не может. Я отошел, чтобы не мучить его.
ТЕТРАДЬ № 2
Из тетради № 2 (тонкой) скрепленной скрепками. Написано синими чернилами поверх текста, написанного карандашом.
Как всегда в конце длительных кривотолков выясняется, что наши части не могут пройти вперед и что якобы недалеко в лесу собираются все части для организации «прорыва» (подчеркнуто в подлиннике). Пришлось согласиться и углубиться в темноту леса, пройдя пахоту за деревней.
Действительно, в лесу оказалось много частей с повозками, пулеметами, орудиями и другим снаряжением.
Шел шумный разговор вперемежку с едкой руганью и окриками. Я тоже попытался найти свою часть. Оказалось, со мной рядом был один из взвода связи нашей 4-й части. Я попросил его никуда не отходить и собирать, если окажутся свои, а сам как стоял, тут же лег от усталости. Только сейчас вспоминаю, что не спал в то время уже три ночи. Но долго не пришлось лежать. Нужно было предпринять какие-то меры и осваиваться в обстановке.
Пошел по лесу на разведку. Пройдя несколько шагов, слышу голоса, подхожу. В темноте под команду строиться часть.
Слышу знакомый голос полковника Берестова. Узнаю, что командир тоже здесь. Знакомлюсь с обстановкой и намечаемым прорывом у деревни.
Первую группу бойцов человек около восьмидесяти ведет комиссар. Случайно разговаривая с ним, нос к носу сталкиваюсь с командиром З-го взвода Азейштатом. Оказывается, он тоже здесь с одним минометом и полным расчетом.
Я договорился с полковником пойти с минометом с первой группой на прорыв в деревню. Послав вперед разведку, неспеша тронулись вперед. Изредка постукивают по дороге колеса пулеметов с минометами. Мы с комиссаром впереди, тут же Тостановский. Идем настороженно. До деревни километра три-четыре. Густой еловый лес сменяется кустарником, затем небольшой поляной, с которой открывается широкий обзор вперед. Два-три огонька говорят о том, что деревня недалеко. Мы останавливаемся у опушки леса, слева край дороги. Затаив дыхание, ждем результаты. Очень медленно идет время. Вдруг ночную тишину разрывает пущенная противниками ракета.
«Заметили, черти», шепчут наши. Через несколько минут начинается перестрелка. Противник засел в деревне. Мы расположились в низине между древней и лесом.
Место для укрытия очень удобное. Всю ночь шел бой. Два раза мы пытались прорваться через деревню по дороге с обозом и артиллерией, но засевшие автоматчики не давали нам возможности.
Мы артиллерийским огнем уничтожали не только части, находящиеся в деревне, но и всё, что можно было прощупать вокруг деревни. Деревня дотла сгорела.
Только подавив огневые точки справа от деревни пулеметным огнем, не дали возможность обойти деревню справа по ложбине.
Мы попытались прорваться слева — это нам удалось, хотя стрельба еще продолжалась, но, как видно, бесприцельно.
Наши артиллеристы проезжали деревню на всем ходу, быстро вывернули орудия и в упор открыли огонь по огневым точкам противника за деревней, дав несколько залпов оружий, вновь двинулись по дороге и все это делали с таким спокойствием, смелостью, расчетом и четкостью, что можно удивляться работоспособности команды.
Другой боец не может так быстро и решительно повернуться и отстреливаться на ходу, да еще во время отступления.
Еще было темно, мы быстрым темпом продвигались по лесу.
С наступлением рассвета нас стали преследовать фашистские стервятники. По дороге то и дело встречали выведенные бомбардировкой автомашины со снаряжением и лошади, легковые машины и все это перемешано с грудой человеческих тел, растерзанных по обломкам... машин.
Встречаю капитана Абдеева, он еле идет — у него повреждено колено. Цвет лица земляной, глаза красные, видно с большой болью старается передвигаться, не отставая от своей части.
Все перемешалось: дивизии, полки, отдельные части. Командующие не знают, кому отдавать распоряжения. Бойцы, в свою очередь, не находят своих командиров.
Перед выходом из леса остановились перед деревней. Нужно узнать, есть ли неприятель. Все это делается неорганизованно. Нас перегоняет грузовая машина штаба полка. В кабине т. Постановский, он сажает меня с другим бойцом посреди движения. Но через несколько минут вынуждены были встать, так как посланная конная разведка ничего не узнала (а как потом выяснилось, конная даже и не была в деревне).
Обоз и бойцы встали. Начали появляться самолеты.
Но по своей халатности, а может, и трусости (чтобы быть первым на дороге) не считает нужным маскироваться.
При всем желании упрятать в лес такую махину войск, обоз и орудия трудно.
Самолеты вновь выследили нас и беспощадно начинают бомбежку.
Раннее утро дает себе знать — без движения я начинаю стынуть. Увидев случайно впереди бойца, который, упрятав машину в лес, никак не может найти своего хозяина, чтобы хоть немного согреться, сажусь в кабину. Но это блаженство ненадолго. Разрывающиеся снаряды и пулеметные очереди заставляют отходить дальше в кусты от неизбежной цели.
И я был прав, так как машину действительно выбило из строя осколками бомб, и шофер ее вынужден был оставить, забрав с собой все пожитки комиссара.
Пролежав около часа в кустах, после бомбежки мне пришлось видеть плачевные результаты нападения фашистских гадов на наш обоз. Груда человеческих тел, изуродованных до неузнаваемости, остатки от гранатомета.
Части вразброд двигались через речку к опушке леса, расположенного на противоположном возвышенном берегу речушки.
Оставшиеся машины, пушки... остановились для того, чтобы передохнуть, собраться с силами и привести себя в порядок. Наш капитан окончательно измотан, он был похож на мертвеца с землистым цветом лица. Для того чтобы согреться, он лег отдохнуть в вырытый... в заранее приготовленную могилу. Товарищи накрыли его одеялом, так что была видна только одна голова. После этого я его не видел...
Вдруг послышалась стрельба. Собрав бойцов с винтовками, мы выбрались на опушку и открыли стрельбу по наступающей группе немцев. Один из них почему-то пошел к нам в лес. Он несся, как..[неразборчиво написано]. Мы выстрелили сквозь деревья и уложили его насмерть, попав в голову.
Появление немецкого... [неразборчиво написано] задвинуло нас дальше по лесу. Мы вынуждены были выбраться на дорогу. Мой старшина подобрал оставленную артиллеристами… [неразборчиво написано], так как он плохо себя чувствовал, ему трудно было двигаться. Мы решили с ним ехать попеременно, так как наши ноги стали изматываться.
ТЕТРАДЬ № 3
Мы с т. Поповым несколько раз прошли все пройденные нами расстояния, но безрезультатно. Шагая по высокой траве через поваленные деревья, спотыкаясь о них, раздвигая заросли, мы уже чувствовали усталость. Да и стало темнеть. День кончился.
Снова придя к исходному расположению, к речке у той деревни, где первый раз я сушился, мы дальше не пошли и решили заночевать вдвоем в лесу. Такова судьба. Два совершенно незнакомых ранее человека стали жить и одинаково чувствовать.
Хотя мы и находились на опушке леса, недалеко от берегов речки и большака, но нам казалось в ночной темноте, что мы забрели в непроходимую чащу леса. Пока мы выбирали место, где бы поудобнее устроиться, из-за кустов и раскидистой елки послышался странный глухой храп. Осторожно, обойдя со всех сторон это место, мы наткнулись на группу наших раненых бойцов, сидящих в кучке и старающихся прижаться друг к другу.
Перекинувшись шепотом несколькими словами с Поповым, улеглись немного поодаль, решив поспать часа два-три и двигаться дальше, забрав с собой всех остальных. Укладываясь, я предложил все же двигаться по одному во избежание случайных неприятностей для нас, так как все же мы были очень недалеко от дороги. Конечно, никто не соглашался. Все, кому я предлагал, расталкивая ото сна, невнятно бормотали и еще плотнее надвигали пилотки и прятали головы в шинель. Только один средних лет боец, впоследствии оказавшийся членом партии, согласился на мое предложение, и мы с ним вдвоем /Попов тоже не захотел из-за усталости/ разделили эту участь.
Мой соучастник дневалил первое время, потом разбудил меня. Не знаю сколько времени я сидел, слушая храп бойцов, раненых и уставших, глядя в темноту ветвей, ощупывая вокруг себя и прислушиваясь к медленно уходящей ночи.
Больше ждать нельзя, надо идти, пока ночь. Бужу всех, медленно поворачивая. Высовывая головы из-под поднятых воротников, палаток, бойцы вновь засыпают, забывают немедленно о нашем разговоре. Никто не мог подняться, хотя сырой воздух ночи пробирал всех до костей, а темнота и усталость слепила глаза. Наши усилия с т. Поповым и новым приятелем, который со мной провел полдня, подняли одного молодого парня, который согласился с нами идти. Вчетвером с дрожью в теле сгорбившись мы медленно стали пробираться на опушку.
У нас не было компаса, и мы не знали направления, куда надо было идти потом. При всем желании мы не могли удаляться от столбовой дороги, зная, что она ведет на восток.
Выйдя на край опушки, мы все следили за силуэтом столбов, и в ночной темноте нас не было заметно. Шли медленно, иногда выбираясь на дорогу, чтобы проверить направление. Так мы шли несколько часов. Затем перешли на левую сторону дороги и углубились в лес.
Ходьба безлунной ночью, когда ты постоянно настороже, сильно нас утомила. Мы шли долго, но прошли мало. К тому же осенняя сырость связывала наши движения.
Вдалеке послышался лай собак. В темноте можно было наткнуться на деревню и попасть в лапы немцев с одной винтовкой и наганом.
Мы даже не искали места, не советовались друг с другом и как-то машинально остановились у клена с редкой осенней листвой.
Мы опустились на землю, чтобы отдохнуть и заснули. Но холод не дал нам долго лежать. Проснувшись через час, стуча зубами и охая, мы ругались про себя, проклиная фашистов. Но встать не могли, тело было сковано холодом. У меня онемел правый бок /все время я спал на правой стороне/ и как бы сросся с землей. Какие-то нити соединяли меня с почвой и не давали мне повернуться и встать. Минуты длилась внутренняя борьба. Воля накапливалась.
Вскочив, мы как будто хуже себя чувствовали, хотя вновь лечь уже казалось мукой. Темнота еще не рассеялась, но мы решили идти. Живой организм знает всему предел, нельзя было оставаться лежать без движения — это смерть. Мы шли медленно, остерегаясь шума и темноты.
Ноги заплетались о пни и сухие сучья, проваливались между кочек, путаясь в траве. От дороги не отходили, она лежала слева от нас. Эта нарочная близость к дороге еще более замедляла путь. Т. Попов иногда выходил на большак, становился, как тень, посредине, кругом что-то осматривал в темноте под ногами и вновь возвращался к нам молча, и мы шли дальше.
Постепенно стало светать. Серое небо стало желто-молочного цвета. Резче стали выделяться осенние тучи, сгущаясь на западе. Лес становился реже. Мокрые старые осины, ольха высокая, по плечи трава. Все это создавало впечатление нетронутой местности.
Внешняя красота природы скрывала в себе много неприятностей для передвижения. Полуболотистая местность скрывала в своих зарослях поваленные деревья, пни, сучья, комья земли, еще черт знает что. Все это преграждало наш путь и вместе с тем скрывало нас.
Нам приходилось все дальше отходить от дороги, по которой началось поспешное, но пока редкое движение немцев.
Несмотря на то что мы не спали ночь, но проснувшись вместе с природой, захотелось отдохнуть и сесть на поваленное вверх корнями дерево, как видно специально приготовленное нам природой. Мы не только здесь могли отдохнуть, но и решили развести костер и кое-что сварить... За водой не пришлось далеко идти — вода была под ногами. Из всех дней ходьбы это был самый приятный отдых и завтрак. За все время мы впервые умылись. Я достал крошку мыла, случайно попавшего в карман. Того мыла, которое Катюша дала мне из своего запаса, когда я уходил на фронт. И этой крошкой мыла мы не только все умылись, но и я умывался всю дорогу и только в Тюмени я с ним расстался... Опухшие руки с въевшейся в них грязью не отмывались. Лицо, обросшее сединой, не воспринимало мыла вообще.
Сваренный в котелке суп оказался на славу. Один из наших товарищей, молодой парень не забыл во время суматохи положить себе в мешок концентраты, консервные банки, баранки и даже леденцы.
Как видно, он только об этом и заботился, остальное его интересовало меньше. И он даже жаловался сам на себя, что осталось много не взятого с разбитых машин. Но для нас в данном случае это было кстати.
Именно здесь, в таком месте, мы обменялись адресом с партийцем, моим соучастником москвичом из Дома правительства. Он меня очень просил не расставаться с ним и быть вместе...
Был уже полдень, когда проснувшись, с новыми силами мы тронулись.
Какие только места мы не проходили, но мне запомнилось только одно в этот день. Это бесконечная свежая дорога среди высокой осоки и довольно редкого леса. Ясно было, что до нас здесь проходили бойцы. Мы не выбирали и не проверяли направления, дорога — наш ориентир — осталась неизвестно где.
Мы шли машинально по протоптанной тропе, продолжая путь наших частей. Мы даже не хотели думать, куда идем и были довольны тем, что кто-то до нас проложил дорогу, преодолев немалые затруднения движения по лесу. Заросли уменьшались. Лес стал чище.
Странно, как меняется картина леса, когда подходишь к населенному пункту. Эту перемену не столько видишь, сколько чувствуешь.
Так и здесь мы выходили в другой лес, вдыхали другой воздух. Пробираясь осторожно по лесу, мы заметили бойца, который прятался от нас в кустах. Мы осторожно подошли к нему.
Оказывается, это наша группа раненых была недалеко в лесу, и один из дежурных охранял ее. Мы все вместе подошли к этой группе, которая лежала, спрятавшись в кустах.
Из разговора с ними выяснилось, что они давно обсуждают, кому из них первому идти в деревню, расположенную тут же за лесом... Но никто из них не соглашался идти в разведку. Стали просить меня, когда узнали, что я командир. Я же объяснил, что без оружия я пойти не смогу, а свой наган я потерял...
Один боец, раненный в руку, татарин невероятной выносливости, предложил мне наган, который он нашел в лесу, заряженный всеми патронами. Он собственно подарил мне его, так как товарищи стали его убеждать, что он ему не особенно нужен.
Впоследствии этот боец так ко мне привязался, что от меня никуда не отходил и все время повторял, что «я пойду за своим командиром». Вооружившись наганом, мы с Поповым стали пробираться к деревне. Было очень удобно укрываться, так как избы близко подходили к опушке леса. Подойдя вплотную, мы заметили около крайней избы мальчугана и свистнули ему. Затем помахали рукой, чтобы он шел к нам в лес... Мальчуган лет десяти рассказал нам, что в деревне только что были немцы и, может быть, еще находятся на другой стороне деревни. Он рассказал, что немцы забирают все у крестьян: гусей, яйца, мед, масло, но мясо не берут, бояться, что их отравят. Мы просили принести нам не мяса, а если можно, картошки, хлеба и соли. Но хлеба в деревне нет, а картошки он бы принес, но боится, так как всем крестьянам немцы пригрозили, что если они будут кормить и укрывать красноармейцев, то они сожгут всю деревню... «Я скажу мамке, — ответил он. — А куда принести?»
Мы объяснили ему, куда принести в лес, сами отправились вглубь к своим. Действительно, минут через сорок в условном месте мы нашли около меры картошки и соль. Мы разделили этот картофель между всеми, чтобы удобнее было нести, и стали искать место, где бы можно было развести костер. Наши поиски воды ни к чему не привели.
Мы совсем было отчаялись. Наконец мы выбрались в одно болотистое место. Между деревьями стояла желтая вода.
Выбравшись немного повыше, устроили привал. Но когда мы уселись, то никто не захотел вставать, чтобы набрать дров и принести воды.
Я вполне сочувствовал им, так как сам тоже не мог подняться с места. Пошли препирания среди бойцов. Пришлось приказывать. Я установил порядок, и вскоре уже котелки закипели. Сваренная картошка делилась поровну по величине.
Отдыхая рядом с Поповым, я все время вспоминал о старшине Саше, который спас мне жизнь. Стал опрашивать бойцов, не видел ли кто старшину с завязанным глазом... но все отнекивались.
Попов отошел в сторону, чтобы ознакомиться с местностью, что было в его привычке. Как он говорил, он все время искал «редер», как он называл большак — дорогу, которой мы, не имя компаса, обязаны были держаться.
Несколько минут спустя мой Попов, оказывается, нашел еще группу бойцов и привел ее к нам. Сколько было радости, когда я среди них увидел своего старшину Сашу. Мы кинулись в объятия друг друга и залились слезами. Он прижимал мою голову, обнимал, я гладил его лицо.
Я еще ни разу в жизни не переживал такой встречи, наполненной радостью к человеку, которому был всем обязан. Я его стал кормить коркой хлеба, завалявшейся у меня в кармане, поить кипятком, ухаживать за ним, как за своим сыном.
Саша мне рассказал, что они с врачом /с которым он меня познакомил/ уже побывали в плену у немцев. Немцы у них отобрали наган и велели идти в обратную сторону на... работать. Но наши молодцы отошли немного от дороги и повернули обратно. Когда мы познакомились, то его приятель-врач мне сразу же не понравился. Я об этом сказал Саше и сказал, что нам с ним не по пути, что он, очевидно, сам ищет плена и только окружающая группа его удерживает. Саша этого не отрицал, но сказал, что он заставлять врача поступить так, как нам надо, не может.
Наш отряд уже увеличился, но почти все в отряде были ранены, и им было очень трудно. Пройдя несколько километров, мы остановились на отдых. Кто-то развел костер, чтобы согреться... Попов, как всегда, взялся печь картофель. Это было его любимым занятием. Картошку он ел сырой, так как ему никогда не хватало времени, чтобы допечь ее до готовности. Несмотря на мою ругань, костер все же полыхал и его было видно издалека... Немцы могли заметить костер и открыть огонь.
Но прежде всего его заметили наши бойцы, оказавшиеся в лесу.
Откуда ни возьмись, со всех сторон к нам потянулись большие группы товарищей. От долгих скитаний по лесу все они были обросшие, неумытые, усталые и одетые очень пестро: шинели без хлястиков, в плащах, в пиджаках, а некоторые с петлицами во всей военной форме. Многие были с винтовками, правда с нечищеными и грязными, но все же они с ними пока не расставались. Да как же ее оставить! Еще им хватало сил тащить себя и винтовку.
А когда закончится путь — никто не знал. Вернее знали, что не скоро. Всюду окружение неприятелем. Мы шли, машинально передвигая ноги, совсем не думая о будущем. В нашей группе не было компаса. Я узнал, что у подходивших к нам бойцов было три компаса. Мои переговоры и переговоры Саши ни к чему не привели. Они соглашались взять меня и его в свою группу, но компаса не отдавали. Я не согласился оставить свою группу, ко мне все люди привязались и не хотели покидать.
Дальше пошли опять все вместе. Мы сделали очень большой крюк, километров семь, обходя открытые места лесом, а по существу были недалеко от той самой деревни, где получили картофель от мальчугана. Наступил вечер. Воздух стал сырее. Надвигался холодный дождь. Мы вышли на тропу посередине густого соснового бора. Места нетронутые, непроходимые. Кое-где встречались густые, раскидистые старые ели.
Так мы шли до темноты, выбиваясь из последних сил, стремясь захватить как можно больше пространства. С жадностью мы продвигались все дальше и дальше. Но дождь усиливается. Бор кончился.
Надо было укрываться на ночь. Пока врач и мы с Сашей определяли место, в каком направлении нам идти завтра, все места под елками были заняты. Все лежали, тесно прижавшись друг к другу. Ноги торчали из-под елок и мокли на дожде...
Тесно прижавшись головами с Сашей и накрывшись одной палаткой, мы долго не могли заснуть. Холод и влага пробирались во все щели. Корни и сучья давили бока, но повернуться было нельзя и не хотелось менять положение. Только сверхъестественные усилия могли пошевелить или поднять нас. Встали мы рано и не столько от того, что выспались, сколько от мучений, которые больше не могли вынести. Тело отекло и застыло. Саша вел себя, как ребенок, он тихо что-то мне шептал на ухо, и чувствовалась отчаянность в голосе. Ему трудно было переносить все эти невзгоды. Я молчал. Мы встали мокрые по пояс.
Тяжелые, опухшие ноги не гнулись. Когда уже совсем рассвело, мы уже прошли лес. Вышли на деревню. Она была свободна от немцев. Бойцы группами ходили по избам, в сараях укрылись раненые.
Видимо, по этой дороге проходили наши гости. Дорога из деревни, вся изрытая повозками и машинами, вела прямо в лес через небольшую смешанную с грязью речку. Я не велел останавливаться, и мы быстро пошли по дороге. Двое моих раненых, пройдя деревню, остановили меня и просили разрешения остаться, так как дальше не смогли идти. У них были сильные и опасные раны. Один из них был молодой комсомолец, с горечью он просил моего совета. Другой товарищ, который назвал меня «мой командир», со слезами на глазах тоже просил разрешения и совета. Я на них удивлялся. В них было столько терпения и мужества. С каким нежеланием и проклятьями к врагу они вынуждены были остаться в деревне. Их оставляли надежда и желание быть живыми и еще отомстить врагу. Я дал согласие, и они медленно расстались с нами. Что они думали, когда шли в деревню и что с ними сейчас, мне неизвестно.
Наша компания сразу же расстроилась. Врач и Саша стали настраивать... отделиться и быстрее трогаться втроем, так как остальные нас действительно сдерживали. Но остальные товарищи этого тоже не хотели. Я тоже не мог отказать следовать за мной раненым.
Все растянулись поодиночке по лесу. Шли долго, различными дорогами лесом, а иногда опушкой, пересекали лужайки, поросшие травой, озираясь по сторонам и пригнувши головы. Хотелось где-то укрыться и высушиться. Хотя бы то на несколько минут подышать теплым избяным воздухом. Лечь на теплом голом полу на соломе, вытянувшись во весь рост.
К ночи мы подошли к одной деревне. Двое пошли в разведку в глубину ночных изб и сараев. Тихо укрываясь за углами изб, подходили к окнам. Слышно ничего не было, но зайти мы не решались. Из сеней вышел какой-то колхозник. Молча наши разведчики подозвали его рукой к себе. Узнали, что здесь только что были немцы и бывают часто. И что дальше есть совершенно пустая деревня, в ней никто не живет и туда немец не доходит.
И действительно, через несколько километров мы подошли к поселку. Разбросанные избы еле-еле были заметны в ночной темноте.
Было очень холодно, сильно подморозило. Луна чуть пробивалась сквозь облака. Мы совершенно измотались и искали хоть что-нибудь, чтоб отдохнуть. К селению подходили очень осторожно. Никаких признаков жизни нет. Впечатление такое, что мы попали в старинные развалины, в избах не только не было стен, но даже не было рам.
Соломенная крыша снесена и виден только скелет строения. Полы были выломаны, дверей тоже нет. Легкий мороз гулял в пустоте.
Сшибая ноги о разобранный пол, спотыкаясь о столбы, мы, если так можно выразиться, вошли в избу. Часть товарищей стали искать более подходящее помещение. Выходили из избы уже через окно. Некоторые из них, не дожидаясь, забились спать в угол сеней.
На другой стороне дороги нашли амбар с целой крышей, внутри которого были поделаны сусеки для зерна. Бойцы потянулись туда. Достали гнилой соломы, мякины, забрались в ящики сусеки и скорчившись расположились на ночь. Луна освещала таинственные фигуры бойцов, переходящих дорогу. Саша не мог больше двигаться. Он сидел в пустой избе на поломанной доске, опустив ногу в подпол, другую переобувал.
Сырые холодные ноги его не слушались. Абсолютная темнота связывала его движения. Я ждал его, заняв один сусек в углу амбара. Подстелить было нечего. Я положил в угол сусека кадку с картофелем, который нарыли ночью в огороде соседней деревни. Уже было поздно, и мы с Сашей вдвоем легли в узкий сусек, прижимаясь друг к другу. Из углов сусека дуло. И одной минуты нельзя было пролежать без движения. В углу амбара стонал раненый боец. Особенно мерзли сырые ноги. Здесь было холоднее, чем на улице. Мы решили здесь долго не задерживаться. Нам предстоял еще длинный путь. А наша задача — перебраться через линию фронта ночью.
Луна была уже высоко, окруженная ореолом, что говорило о морозе, который крепчал все больше.
Мы вышли ночью. Собрали людей и поодиночке потянулись по дороге.
Прежде чем поднять бойцов, я раньше всех встал и, выйдя на улицу, долго смотрел на небо, определяя стороны света. Отыскивал Большую Медведицу, определяя движение луны. Мне не лежалось. Я нервничал, представляя путь ночью, а куда трогаться, никто не знал. Компаса не было, я был вожаком. Все надеялись на меня и безалаберно спали. По тропе вдоль околицы мы выбрались к большаку, который надо было пересечь.
Шли молча. Группа бойцов во главе с Сашей и врачом шли впереди и почему-то пошли по дороге. Я понимал, что всем не только надоело идти по пахоте, лесом, по колено в траве, болотами, но и просто было невозможно особенно ночью пробиваться целиком, не разбирая дороги.
Я пытался товарищей уговорить, что этого делать нельзя, свернуть в сторону, пересечь дорогу и направиться на опушку леса.
Но меня никто не слушал. Я умышленно подотстал. Сзади меня тянулся уставший немолодой боец. Впереди шел Попов. Неожиданно в темноте спереди, рядом с сараем у дороги я слышу «Хальт!», и несколько немецких солдат выбежали из сарая. Наша группа остановилась. Я повернул назад, сделав два шага в изрытые картофельные грядки. Крики фашистов пытались остановить меня. Поодаль от меня согнувшись бежал Попов и молодой парнишка.
Последовали выстрелы в нашу сторону. «Хальт, хальт!» все чаще гремело в воздухе. Сердце билось от испуга и неожиданности. Почти касалась о комья земли каска с картошкой, но я не выпускал ее из рук. Я не обращал внимания на Попова и товарищ и продолжал бежать в кусты, чтобы там укрыться. Но кустов не было. Сырое поле уносило меня в глубь ночи. Выстрелы затихли. Мы с товарищем и Поповым стали сближаться. Грудь, как меха, издавала хрипы. Я не мог отдышаться, но бежать не переставал. Но вот как будто и лес. Речку пройти нельзя, начинаем обходить. Столетние липы, как тени, вырисовываются на фоне неба.
Такое впечатление, что где-то должно быть жилье. Ищем еще дальше, спускаемся по крутому берегу к воде. Холодная вода реки нас пугает. Что делать? Надо скорее скрыться, а путь прегражден. Мы долго шли по крутому берегу извилистой реки. Шли уже спокойно, осторожно озираясь по сторонам, боясь населенных пунктов. Незаметно мы попали в кусты. Как животные, мы легко вздохнули, когда попали в лес. Надо было отдыхать. Ведь все равно мы уже не знали, куда идти дальше. Потеряны все ориентиры, а тем более в лесу ночью.
Сильно ныли ноги. Залезли в чащу среди елок, опустились на мокрую землю, закурили. Надо было во что бы то ни стало согреться.
Мы решили развести костер, хотя этого не надо было делать. Но мы уже осмелели, нам сейчас было не так страшно даже второй раз наткнуться на немцев.
Я нащупал в кармане наган, стало легче. Втроем: Попов, я и не совсем расторопный парнишка сидели у костра. Мне моментально вспомнилась жизнь путешественников, но когда я стал сравнивать наше положение, получилось совсем не то, мысли уходили и возвращались к еде. Попов опять начал печь на костре картошку, всего было несколько штук — что-то дорогой растеряли.
Вспомнилась семья, дети, темная тревожная ночь Москвы. Ожидание жены, беспокойство, что от меня нет писем. Но все вновь и вновь я возвращался к своему исходному положению, ни о чем не думая. Надо было решать. Наши ждут нас. Что там впереди? Врагу мы никогда не сдадимся.
Лучше смерть, чем плен. Мы должны во что бы то ни стало выбраться отсюда, вернуться к себе и вновь взять оружие.
В нас проснулся «человек», мы переглянулись. Стало светать. Огонь костра погас. Пробуждался лес, мрак рассеивался. Сплошная тишина. И стало как-то смешно. Для чего скрываться здесь, в своих родных лесах. Кругом все спят, а мы, как полуночники, как тени, маячим в лесу. Как будто в каких-то невероятных трущобах, живущих своей жизнью, своим миром.
Когда уже стали вырисовываться покрытые легким снегом деревья, когда почва под ногами стала ощущаться, сначала морозная, потом набухшая, сырая, мы стали продолжать свой путь.
Вышли на опушку. Кругом вперемежку с кустами открывалась равнина. Далеко впереди через болото виднелся сизый лес. Стога сена в некоторых местах. Следы первых путников, оставленные на мокром снегу, напоминали о свободной жизни в эти дни на родной земле.
Трудно выходить из окружения без карты и компаса. Мы шли наугад. Солнца не было, был сумрачный день. Заглядывая на стволы и вершины деревьев, насколько это можно, угадать восток.
Нам надо было, по нашим представлениям, пересечь «редер», как говорил Попов, то есть большак, на котором мы встретились с немцами и оставили в плену наших товарищей.
Трудно сказать, сколько мы прошли, но примерно мы были уже недалеко от дороги. Дорога стала слева от нас примерно в семистах метрах. С опушки леса мы наблюдали через долину с мелким кустарником постоянное движение машин взад и вперед. Слышался грохот машин. Местность по дороге была открытая, и не только днем, но и ночью проскочить было нельзя. Мы пошли по направлению дороги, обогнули болото, местность для подхода к дороге не улучшилась — нас могли заметить. Решили пройти еще дальше. Проходя осторожно по прогалинам леса, я обратил внимание на что-то странное впереди. Это была немецкая батарея заминированная...
Было ясно, что здесь недалеко немецкий расчет и солдатня. Мы не рискнули подойти поближе и лесом повернули обратно.
Шум в лесу заставил нас насторожиться. Слышны были удары топорами и шум падающих деревьев. Обходя это место кругом под прикрытием раскидистых елок, мы услышали ругань немецких солдат. Они, как видно, возились с лесом, что-то собирались строить или строили.
Справа послышали выстрелы из автомата. Мы пошли обратно в обход болота, вышли на прежнее место и укрылись в кустах голого перелеска. Вдалеке была видна дорога.
Мы решились выждать до ночи и только ночью в этом месте перейти, так как другого подходящего места мы не нашли. Развели костер, хотя это было днем среди почти открытого места и недалеко от дороги. Нашли воду, пять картофелин осталось в кармане.
Я пошел собирать грибы. В кустах их почти не было. Оставались только... волнушки, мерзлые, они ломались и крошились. Сварили суп с грибами — горький, суп варили в каске, которую после каждой еды Попов надевал на голову и ходил все время с черной головой.
Втроем мы просидели целый день, который тянулся вечно. Приятно умылись согретой водой. Но руки с обросшим лицом все равно остались заскорузлыми, такими, какими у меня никогда не были. Я не узнавал себя, днями и ночами оседавшая грязь, въелась в тело. Я все еще оставался без головного убора и покрывался портянкой и сверху косынкой. Небо покрывается закатным морозом.
Мы жмемся к остывшему костру, склонивши над ним свои головы. Солнце ушло в ночь. Темно, угли подернулись пеплом. Опять надо продолжать путь. Ох, как не хочется трогаться с места, вставать с холодной земли и окунаться в холодный воздух! А куда идти, сколько еще идти и что ожидает впереди — не думаем.
Может быть, это последний наш вечер. Может быть, через несколько минут мы уже не будем свободно расхаживать по лесу. Мы скрываемся от немцев, как от зверей. Одна мысль: пробраться к своим и остаться живыми. Собираем последние силы и трогаемся. Мы медленно передвигаем ноги, и каждое движение вызывает озноб.
Немного правее нас мелькнул огонек. Один, затем второй, третий. Мы остановились. Огоньки приближались, медленно покачиваясь. Кто-то шел нам навстречу. Переглянувшись, мы инстинктивно бросились вперед, решив быстро уйти от встречи. Но свет шел и навстречу. Тоже быстрее. Мне на минуту стало смешно от нашего испуга. Я быстро нашел объяснение этому явлению — все это были болотные огни. Я пытался объяснить это своим бойцам, но они мало что поняли из моих объяснений. Нас никогда не оставляли мысли о еде. Единственно, что можно было бы предпринять, так это шарить по полю и искать оставшуюся картошку.
К нашему счастью, поле, которое было рядом, действительно было картофельным. Попов, как опытный колхозник, стал ходить по бороздам и оврагам поля. Действительно, в овраге среди небольших кустов мы нашли покрытую соломой вырытую, но не вывезенную картошку. Попов быстро набрал в каску и карманы картошку. Я удивился его проницательности.
Теперь оставалось только отдохнуть и поесть. Мы уже далеко были в лесу, но никаких строений не встречали. Оставалось опять устраиваться ночевать на сырой земле с мокрыми ногами и телом, так как к концу нашего продвижения уже изрядно моросил дождь.
Забравшись в кусты, мы не могли не развести костер. Нас одинаково мучили голод и холод. Я достал из кармана единственную уцелевшую спичку. Была приготовлена бумага и все для разжигания костра. Но единственная спичка не загорелась, как мы не колдовали над ней. Мы остались среди ночи в мокром, холодном лесу.
Спать мы не могли, когда кругом всё льет. Пришлось идти дальше. Долго идти не пришлось, так как за лесом мы наткнулись на сарай, доверху забитый сеном. Не сразу, конечно, мы решили выбрать это место для ночлега, но холод и усталость взяли вверх, и мы, недолго думая, забрались на самый верх сеновала, зарывшись с головой в сено и медленно согреваясь, стали засыпать. Ох, как приятно в сухом душистом сене!
На душе все же было тревожно. А вдруг придут немцы и нас как миленьких заберут. Я уже вообразил, как снизу на сеновал забираются немцы, щупая штыками сено. Повернулся, подвинул полу шинели, ближе подвинул наган в кармане. Отбросил все мысли и старался успокоиться. Что будет — живым я не сдамся. Засыпал медленно, ноги гудели и болели. Тело болело, не могло согнуться.
Когда совсем рассвело, мы, быстро шевеля друг друга, вылезли из рыхлого сена. Со двора до нас доносились шум, говор и крики.
Я еще не успел сообразить, в чем дело, как Попов уже приник к щели сарая и что-то наблюдал. «Смотрите, немцы!»
Действительно, наш сарай оказался в нескольких шагах от дороги, по которой двигались банда немцев с крестьянскими повозками, машинами, пленными красноармейцами. Крики подгоняемых отстающих оглашали воздух. Люди шли по дороге и около дороги. Мы хотели выждать, но движение не останавливалось. Вот-вот немцы могли забежать в сарай. Надо тикать и как можно скорей. Но удастся ли бежать, ведь день и кругом идут немцы. Быстро спрыгнув, забрав картошку, поодиночке стали выскакивать из сарая и, не оглядываясь, скрылись в лесу. Долго бежали по лесу. Справа послышалась стрельба. Остановились, огляделись. Кто-то бежал между деревьев. Залегли, всматриваясь в фигуры людей. Это наши бойцы, они стали кричать нам, чтобы мы остановились.
***
После излечения в госпитале оставили работать в г. Нижний Тагил, о чем есть справка на фирменном бланке.
Чем отец занимался в Нижнем Тагиле на заводе — неизвестно, но весной 1942 года мы в Москве получили от него письмо, где была приписка и для меня. В приписке была вырезка из городской газеты, где был изображен рабочий за токарным станком. Рядом печатными буквами было написано: «Вот на таком станке работаю и я». В ответ на это письмо я написал, что умею уже читать не только написанное печатными буквами.
Среди документов, относящихся к тому времени, есть удостоверение с фотографией отца.
Последний документ от 25 апреля 1942 года сообщает, что «военный инженер 3-го ранга тов. Быков Захар Николаевич освобождается в связи с передачей колонн заводу».
С 4/V 1942 г. Быков З.Н. уволен в запас как ограниченно годный.
***
Выйти из окружения отцу и еще нескольким ополченцам удалось в районе города Вязьмы. Все военные документы, как мне рассказывал отец, он уничтожил, кроме партбилета.
Вышел обмороженный и был направлен в г. Нижний Тагил.
В Нижний Тагил его везли через Москву, позвонить по телефону не дали, так что первые письма мы стали получать из Нижнего Тагила.
Из-за сильных обморожений отец три месяца лежал в госпитале. После чего был отправлен в фильтрационный лагерь.
Выйти из окружения смогли буквально единицы. Большинство же окруженных или погибли, или попали в плен.
Коммунистов и евреев немцы расстреливали, остальных, кто не соглашался работать, отправляли в концлагерь г. Вязьмы.
Во время войны в «котел» под Вязьмой попали не только ополченцы, но и регулярные войска 19-й армии, которой командовал генерал-лейтенант Михаил Федорович Лукин.
Выйти из окружения, не зная, где находишься, не имея оружия, боеприпасов и еды, шансов было очень мало.
К таким уникальным случаям можно отнести и события, описанные в «Военных записях» З.Н. Быкова.
* * *
Мой отец никогда, ничего и никому не говорил о своих «Военных записях» и даже, что они вообще существуют. Впервые я получил эти записи спустя 15 лет после его смерти.
ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ» ОТ 28.03.14
«...город Вязьма. Осень 41-го, наступление немцев, Вяземский котел и сотни тысяч пропавших без вести, о которых родные так и не узнали, где они погибли и где лежат».
«...на территории Вяземского мясокомбината находился концлагерь для наших военнопленных, и там зарыты останки примерно 80 тысяч человек — четыре стометровых ямы, а в архивах ФСБ есть документы, где указаны фамилии части из них...»
«По данным архивов... останки советских военных в Вязьме массово захоронены на территории примерно 4 га — это только у мясокомбината. Кроме того, огромные захоронения возле лазарета № 1 на Красноармейском шоссе, возле лазарета № 2 — там сейчас завод, делают шампуни и лазарета № 3 по улице Репина вдоль сквера Савицкой.
Все это святые и страшные места, пропитанные кровью павших за Родину».
#НаучныйПолк
#НаучныйПолк2026