Как дела у Ники Останиной? Если честно — хотелось бы написать, что хорошо. Но не получается.
Напомню тем, кто не следил за этой историей с самого начала. Трехлетняя вологжанка Ника Останина осталась полной сиротой после гибели отца — участника СВО — и смерти молодой мамы в ДТП в январе 2026-го. Родная прабабушка Ольга Адамович сразу заявила о готовности оформить опеку над девочкой.
Однако ребенка передали не родной семье, а под опеку главы района Максиму Тимофееву, на территории которого произошла трагедия. С тех пор родственники пытаются вернуть Нику домой.
Формально прабабушке Нику не отдали сразу потому, что действующее законодательство не относит прабабушек к числу родственников, имеющих безусловный приоритет при устройстве ребенка.
А затем суд посчитал, что девочка уже адаптировалась в новой семье и менять сложившиеся условия жизни нецелесообразно.
Родные Ники с такой позицией категорически не согласны. Они напоминают, что Ольга Михайловна в свое время вырастила погибшую мать девочки, была ее официальным опекуном.
За это время были публикации в федеральных СМИ, сюжеты на телевидении, обращения к детскому омбудсмену Марии Львовой-Беловой, вмешательство главы Следственного комитета Александра Бастрыкина, судебные процессы, общественный резонанс на всю страну. Казалось бы, после такого внимания государства все обстоятельства должны быть тщательно и объективно проверены.
Но то, что происходит сейчас, вызывает, мягко говоря, недоумение.
Накануне Ольга Михайловна Адамович побывала в Следственном комитете. Именно там она узнала, что уголовное дело, касающееся обстоятельств передачи Ники под опеку, вновь оказалось в маленьком межрайонном Старорусском отделе Новгородской области.
Материалы были вновь переданы из Москвы на самый низовой местный уровень. Одновременно стало известно, что очередное постановление о возбуждении уголовного дела снова отменено прокуратурой. Следствие в четвертый раз обжалует это решение.
Ситуация выглядит уже совсем запредельной.
При этом ни на одно из обращений законных представителей Ольги Михайловны внятного ответа так и не последовало. Информацию приходится буквально добывать лично. Но больше всего поражает другое. До сих пор никто не запросил у оператора связи записи телефонных переговоров Ольги Михайловны с сотрудниками органов опеки и детского дома, когда она пыталась забрать правнучку сразу после гибели ее мамы Алины, а ей ставили все новые препоны и требовали донести все новые документы.
Между тем именно эти записи, по мнению стороны заявителей, могут содержать важнейшие сведения о том, как принимались решения по судьбе ребенка.
При этом записи телефонных разговоров имеют ограниченный срок хранения, и если их не запросить сейчас, они могут быть безвозвратно утрачены.
— С тяжелым сердцем вынуждена говорить об этом снова, — рассказывает прабабушка. — Но после того, как председатель Следственного комитета России Александр Бастрыкин поручил передать наше дело в Центральный аппарат СК, мы надеялись на тщательное и объективное расследование. Однако за все это время меня ни разу не вызвали на допрос, не приглашали для дачи дополнительных пояснений, не опрашивали свидетелей. Создается ощущение бесконечного хождения по кругу. При этом время работает против нас.
Не меньше тревожит ситуация со встречами с Никой. Последний раз женщина видела правнучку 30 мая. Сейчас уже середина июня, но новых встреч ей не предоставляют. Сначала говорили, что девочка болеет. Теперь сообщают, что она выздоровела, однако графика свиданий по-прежнему нет. На звонки опекуны просто не отвечают. А так как живут они и Ольга Михайловна в разных городах — между Вологдой и Сольцами почти сутки пути — то с логистикой все тоже очень непросто.
«Я прошу только одного — объективного расследования и соблюдения прав моей правнучки», — умоляет прабабушка.
И вот тут возникают вопросы.
Почему до сих пор не произведены элементарные следственные действия? Почему время идет, а доказательства, которые могли бы прояснить ситуацию, рискуют исчезнуть навсегда? Почему дело, которое находится на контроле федерального центра и касается судьбы маленькой сироты, тупо движется по кругу между возбуждением и отменой?
Не знаю. Но я знаю другое.
Каждый день таких проволочек — это еще один день жизни Ники вдали от родных людей, которые продолжают за нее бороться.
И это не просто дата в календаре. Это еще один день забвения. В таком маленьком возрасте ребенок стремительно теряет живую связь с людьми, которых давно не видел. Еще немного — и девочка перестанет помнить не только дом, где жила, но и их голоса, объятия, имена близких... А потом другие взрослые разведут руками и скажут: «Так она уже привыкла к новой семье, не надо нервировать ребенка». Но привыкание, достигнутое разлукой и травмой, трудно назвать торжеством справедливости.
А еще это время, которое работает против установления истины.
Именно такие истории, по мнению сторонников законопроекта о приоритете кровной семьи, и показывают существующий пробел в законодательстве: когда близкий родственник фактически оказывается менее значимым для системы, чем уже состоявшийся опекун.
И чем дольше длится эта история, тем больше возникает ощущение, что кто-то очень не хочет, чтобы все обстоятельства произошедшего были выяснены до конца.
Иногда мне кажется, что у нас не одна страна и не одна система правосудия, а две. В одной живут поручения, проверки, громкие заявления и контроль федерального центра. В другой — те же самые дела могут годами толком не расследоваться и лежать на полке, их достают только для докладов наверх, мол, «работаем». Да, есть Москва и периферия. И самое страшное, что эти две параллельные прямые почему-то никогда не пересекаются. А между ними остается подвешенная на ниточках судьба трехлетней девочки, которая с каждым месяцем все дальше от своей кровной семьи во всех смыслах.
Я не спорю: возможно, опекуны искренне любят Нику. Я даже готова поверить, что за эти четыре месяца, что они вместе, они привязались к ней всем сердцем и даже не меньше, чем бабушка за три Никиных предыдущих года. Все может быть.
Но любовь не должна начинаться с разлуки ребенка с его семьей, с обмана родственников, с запрета на встречи, с попытки стереть из памяти трехлетней девочки всю ее прежнюю жизнь.
Любовь не требует, чтобы ребенок забыл своих родителей. Любовь не боится правды о том, кто его мама и папа. Любовь не отрывает человека от его корней, от родного города, от бабушки, дяди, крестной, которые ее ждут.
То, что происходит сейчас, больше похоже не на любовь, а на принуждение к новой жизни, которую сама Ника не выбирала. Маленького ребенка просто поставили перед фактом: теперь твой мир другой, другие люди будут решать, кого тебе помнить, а кого забыть.
Но память о родителях — не собственность опеки, суда или опекунов. Это право самого ребенка. И никто не вправе решать за Нику, нужна ей эта память или нет.
Подпишитесь на Telegram "МК": еще больше эксклюзивов и видео!
Автор: Екатерина Сажнева