Глава пятая
Любую мать спроси — самого беспутного ребёнка и ругают больше всех, и жалеют пуще других. Таким у Степаниды был Пашка. Четвёртый сын, родившийся в тот год, когда в Поручках закрыли начальную школу и детей стали возить в Глухово.
С пелёнок он был непоседой — "шило в заднице", как говорил Николай. Пока старшие братья сидели за книгами или мастерили что-то, Пашка носился по деревне, как угорелый. Собирал вокруг себя ватагу таких же сорванцов — и по матюгам, которые гремели на всю округу, всегда можно было понять, где он. Матерился он, казалось, с первых слов. Не зло, не грубо — так, для связки, для куражу. Степанида хваталась за ремень, но редко била — отмахивалась только: «Отродье ты моё матерное! Кто ж тебя такому научил?»
А он улыбался — нахально, весело, белозубо — и снова убегал. Деревенские мужики его любили: с Пашкой и работа спорилась, и выпить было в охотку. Он был как заводила — за ним все тянулись, и старшие, и младшие. И бабы — куда без них.
Всё изменилось, когда в Поручки приехала на практику из Лесмехтехникума Наталья — невысокая, круглолицая, с каштановой косой до пояса и тихим смехом. Практику проходила в лесничестве, жила на квартире у тётки Феклы. По субботам в сельском клубе были танцы. Пашка, конечно, был там за главного — балагурит, девок завлекает. И Наталью приметил сразу — стояла у стенки, скромная, не крашеная, платье простенькое, туфельки на низком каблуке. Она на него тоже посмотрела — и словно искра между ними проскочила.
Через месяц Наталья уже знала: носит под сердцем пашкиного ребёнка. Сказала ему прямо, без слёз, глядя в глаза. Пашка опешил — он-то ещё гулять хотел, жить в своё удовольствие. Но Степанида, узнав, прижала невестку к себе и сказала жёстко:
— Свадьба будет. И точка.
Сыграли свадьбу в начале августа, когда сено убрали, а до жатвы ещё осталась неделя. Столы накрыли во дворе — шесть длинных столов, сдвинутых в букву «П». Приехали старшие братья: Иван с Олесей и двойняшками, Пётр с женой и маленькой Стешей, Михаил с Элеонорой. Деревня гуляла вся — от мала до велика. Гармонь надрывалась, визжали бабы, мужики били чарки и галдели. Николай, впервые за много лет, разговорился и даже сплясал с молодой Натальей — смешно, вприсядку, но Наталья улыбалась и краснела, как пион.
Подарки были скромные, но от души. Степанида подарила молодым половину своей коровы — тёлку с ласковым именем Рябка, чтоб свой молочный доход имели. И икону Спасителя — благословить дом напротив.
Но веселье чуть не обернулось скандалом. Уже под вечер, когда гости порядком захмелели, к воротам подкатил мотоцикл с коляской, и из него вывалилась девица — нарядная, накрашенная, с дымчатыми волосами. Она влетела во двор, толкнув плечом зазевавшуюся тётку, и закричала, глядя на Пашку:
— Ах ты, кобель! Меня бросил, как надоела, а тут уже женишься?!
Это была Валентина — пашкина бывшая зазноба, с которой он крутил зиму, пока Натальи ещё не было. Она выхватила у кого-то из рук поздравительную открытку, прочитала громко, с издевкой: «Дорогие Павел и Наталья! Желаем вам счастья, любви и детишек, как у братьев!» — швырнула открытку в лицо Пашке и разрыдалась.
На секунду во дворе стало тихо. Гармонь умолкла. Все смотрели на Валентину, на Пашку, на Наталью.
Наталья поднялась из-за стола — бледная, но спокойная. Подошла к сопернице, взяла её за руку и сказала тихо, но так, что слышали все:
— Прости, девочка. Я его не отнимала. Он сам выбрал. Иди с миром.
Валентина хотела ещё что-то крикнуть, но Наталья уже вела её к калитке. Потом вернулась, села рядом с Пашкой и взяла его за руку. И гармонь заиграла снова, будто ничего и не было. А Степанида, глядя на невестку, впервые подумала: «В этой тихоне — характер. Покрепче иного мужика».
Через три месяца Наталья родила мальчика — Петьку. Пашка носился с ним, как с яйцом, но через год Наталья уже была снова беременна. Так и пошло: каждые два года — новый ребёнок. К тому моменту, когда Пашке стукнуло тридцать, у них было четверо — мальчишки и одна девчушка. Дом напротив, окна в окна, оглашался криками, плачем, смехом. Степанида смотрела в окно и видела, как Наталья, вечно уставшая, но не сломленная, выносит во двор бельё или качает коляску. Пашка же, как был непоседой, так и остался — работал в леспромхозе, ездил на мотоцикле, пропадал с мужиками на рыбалке и в охоте.
Весной того года, когда младшему исполнилось два, Пашка поехал с бригадой на подлёдную рыбалку. Озеро Рябье уже тронулось, но лёд ещё держался. Возвращались затемно, по разбитой лесной дороге. Ухаб, поворот, мотоцикл на скорости занесло — и Пашка вместе с железом полетел в кювет, придавив ногу. Мужики вытащили его, отвезли в райбольницу. Диагноз: перелом бедра со смещением — три месяца в гипсе, а потом долгая реабилитация.
В больнице он и познакомился с Алёной — медсестрой, молодой, черноглазой, с губами бантиком. Ухаживала она за ним так, что любой бы растаял: подушку поправит, компресс наложит, чай принесёт из своей заначки. Пашка, лежачий, скучающий, ушлый, быстро оценил. Через две недели они уже целовались в подсобке, а через месяц Алёна призналась Наталье, пришедшей в больницу с передачей:
— Твой муж меня любит. Разводитесь , не мучайся.
Наталья вернулась домой и завыла. Она-то всё прощала: и пьянки его, и долгие отлучки, и даже то, что весной он почти не помогал с детьми. Но измену — нет. Она плакала, прижимая к себе малышей, а потом побежала к свекрови.
Степанида встретила её на пороге. Увидела опухшие глаза и сразу поняла всё.
— Рассказывай, — сказала сухо, затаскивая Наталью в дом.
Та рассказала — всхлипывая, путаясь, но главное выложила: Алёна, медсестра, наглость, Пашка молчит, не отнекивается. Степанида слушала, а внутри закипал тот самый гнев, какой была способна выдать только она — бригадирша, снайперша, мать, которую не переспорить.
— Сиди здесь, — приказала она невестке. — С детьми нянчись. Я сама разберусь.
Николай попытался было остановить: «Степа, ну куда ты, больница, люди кругом...» — но она швырнула в него полотенцем и вышла.
Наутро Степанида взяла автолавку до райцентра, потом на попутке до больницы. Ввалилась в палату, как буря. Пашка лежал, уставившись в потолок, рядом с ним сидела Алёна, поправляла повязку. Увидев мать, Пашка побледнел.
— А ну вон! — рявкнула Степанида на медсестру. Та вздрогнула, но не двинулась.
— Степанида Кузьминична, вы что, я на работе, — начала Алёна, но договорить не успела.
— Замолчи, — сказала Степанида так тихо и страшно, что у Алёны подкосились ноги. — Я не к тебе пришла, девка. Я к сыну.
Она повернулась к Пашке, и тот под её взглядом съёжился, стал меньше ростом, хотя лежал.
— Сын, — сказала Степанида, и голос её дрогнул. — Ты что творишь? У тебя четверо детей. Жена, которая тебя, дурака, из грязи вытащила. Она закрыла глаза на твои художества, на твоё пьянство, на твои рыбалки. А ты ей в спину нож? Ты, сопляк, ты даже, даже не ставь Наталью и эту... — она кивнула на Алёну, — на одни весы. Наталья — она своя. Она — мать твоих детей. Она — наша, поручковская. Ты слышишь меня?
Пашка молчал. Он знал: с матерью не поспоришь. Но Алёна вдруг вскинулась:
— Вы не имеете права! Я его люблю!
Степанида медленно повернулась к ней, оценила — длинная, красивая, только глаза злые, а в них ни капли того женского тепла, которое было у Натальи.
— Любишь? — переспросила она. — А он тебя? Он же лежит, ему скучно, вот он и пригрелся. А ты, девка, уже мужика из семьи уводишь. Грех на душу берёшь. Ты что, детей нагуляла? Нет? Так и не суйся в чужое гнездо. Пока не поздно.
Она взяла Пашку за руку, сжала так, что он поморщился.
— Ты, сынок, через неделю выписываешься. И если я узнаю, что ты к этой… — она кивнула на Алёну, — хоть раз подошёл, я тебя из Поручков выгоню. И Наталья с детьми останется в доме, а ты убирайся к чёртовой матери. Я своё слово держу. Ты знаешь.
Пашка знал. Он сглотнул и кивнул. Алёна, побледнев, выскочила из палаты, хлопнув дверью.
Степанида вышла из больницы, остановилась у крыльца и вдруг почувствовала такую усталость, какой не было даже на войне. Она достала папиросу, закурила. Смотрела на серое небо, на ворон, кружащих над больничным парком, и думала: «Ну и что мне с ними делать? Все разбежались, а Пашка — вот он, перед глазами, а всё равно как далёкий. Родной, а чужой. Но если за Наталью не вступиться — совесть заест. Сноха — добрее всех нас. И терпеливее. Почему-то самые хорошие женщины достаются самым непутевым мужикам».
Она вернулась в Поручки. Зашла к Пашке в дом — Наталья с детьми сидела на кухне, детишки играли на полу. Увидев свекровь, Наталья заплакала снова.
— Всё, — сказала Степанида, присаживаясь рядом. — Он одумался. Медсестру я выгнала. Вернётся — будет смирный. А если нет — я его на цепь посажу. Забор у нас крепкий.
Наталья всхлипнула, потом улыбнулась сквозь слёзы:
— Спасибо, мама.
— Не за что, — ответила Степанида. — Ты моя дочь теперь. И дети твои — мои внуки. А Пашка — дурак. Но наш дурак.
Она посидела ещё, погладила по голове младшего внука — тот спал, уткнувшись в подушку — и пошла через дорогу в свой дом. На пороге обернулась, посмотрела на окна Пашкиного дома. Там уже зажгли свет, Наталья подошла к окну, и Степанида увидела её силуэт, склонившийся над люлькой.
— Ну вот, — сказала она вслух. — И у них свой свет. И у нас свой. Окна в окна. И никакая больница этот свет не погасит.
Она вошла в избу, села за стол. Николай подал чай. Он ничего не спросил, но по глазам жены всё понял.
— Успокоила? — только и сказал он.
— Успокоила, — ответила Степанида. — И сына спасла, и себя. Хотя он, дурак, ещё сто раз наступит на те же грабли. Но теперь я знаю — я рядом. А Наталья рядом. И дети.
Она отхлебнула чаю, посмотрела в окно — в том доме, напротив, тоже пили чай, и детский смех доносился через улицу.
«Живём, — подумала Степанида. — Слезами, смехом, грехами — но живём. И окна в окна — как два сердца. Бьются в одном ритме».
(продолжение следует)