В подкасте "Ваши уши" — интервью с писателем Светланой Забаровой. Автор романа "Ватыркан" (18+), который критики сравнивают с культовой "Территорией"(18+) Олега Куваева, Светлана Забарова посетила Магадан — город, где разворачивается действие многих её повестей. В интервью писатель рассказывает о своей "неженской" прозе, тайнах купеческой и дворянской родословной, преодолении смертельных болезней и о том, почему жить на Колыме значит "сохранить в себе человека".
— Вам часто говорят, что ваша проза не "женская"?
— В моём случае — не очень. Обычно удивляются моему росту. Читают прозу и представляют гром-бабу: крепкую, конкретную, с молотком. А тут — какой-то шибздик. "Шпингалет" — как называл меня в школе физрук, Рафик Махмудович, зато я бегала быстрее всех в классе. Мы с ним до сих пор в переписке.
— Вы пишете о геодезистах. Какая связь между югом и севером?
— Для меня степь и тундра тождественны. Моё детство прошло в предгорьях Каратауского хребта: с одной стороны — степь, с другой — горы. Когда я переехала в Петербург, мне всегда не хватало воздуха и вольницы — бесшабашной жизни, не ограниченной пространством, временем и родительским контролем.
— Расскажите о родителях.
— Предки отца переселились с Сибирской линии. Дед служил в армии Будённого, потом вернулся в поселок Усть-Таловку, Шемонаихского района— места, описанные Анатолием Ивановым в романах "Вечный зов" (18+) и "Тени исчезают в полдень" (18+).
Тут ведь какая завязка с писателем Анатолием Ивановым уроженцем этих мест. Моя бабушка, дочь купца средней руки, на ярмарке в Шемонаихе познакомилась с младшим сыном купца Филимонова (как будто бы дочь купца Филимонова, Анна и послужила прототипом образа Серафимы/Пестимеи в романе "Тени исчезают в полдень"). И вот этот юный Филимонов отгрузил бабушке комплимент "коса-то у тебя пятытысячна", чем ее враз покорил. Встречались тайно. Однажды предложил бабушке взять в жены "убегом", бабушка была гордячка и отказалась. И тут нарисовался мой дед. Он был абсолютный босяк, из имущества имел боевую саблю да папаху с красной звездой, но обладал решительным характером. Увидел бабушку и сказал: "Я на тебе женюсь". Тут же заслал сватов. Родители невесты покумекали и решили, время мутное, раз служил в Красной армии, из новой власти, семью не тронут! Когда началась коллективизация, ему посоветовали уехать туда, где никто не знает прошлого его жены и родственников.
Погрузили на подводы подушки с самоварами и бабушкин сундук и отправились в Чимкент, где как раз входил в строй свинцовый завод и набирали людей со всего Союза. Там дед и проработал всю жизнь, а в годы Великой Отечественной войны был парторгом завода, за что имеет награды. Всю эту историю я неоднократно слышала от бабушки. А ее бывший возлюбленный то ли был убит лопатой в Шемонаихе, то ли сбежал куда-то на шахты и в результате спился… а сундук я видела: там хранились старинные, пра и пра -бабкины еще одежды…
Отец закончил в Ленинграде Горный институт, получил назначение на комбинат "Ачполиметалл" в городе Кентау, где и отработал горным инженером, всю жизнь, и на моей памяти больничный брал всего один раз. Мама преподавала физику и математику в вечерней школе рабочей молодёжи. В доме постоянно говорили о деле: о скоростных проходках, передовиках, о маминых школьных делах. Мы жили в тридцати километрах от Туркестана: рядом Сырдарья, охота, рыбалка, геологи, зоологи — вот моя среда.
— Бабушка была из купеческой семьи?
— Бабушка по отцовской линии. А по материнской — из дворянского рода. И родителей мамы выслали в Казахстан. Это тёмное пятно в моём представлении о прошлом. Как будто этих людей никогда не было, не осталось ничего…
По маминым рассказам, вначале умерла ее мама, рано умерла от костного туберкулеза и невзгод. А потом бесследно забрали отца. Моей маме было лет пять, на руках остался грудной брат Петя. Они вдвоём остались в доме. Есть было нечего, соседи закрывались — боялись. Иногда украдкой совали немного хлеба, крупы, остатки супа, а так — гнали. Через пару недель забрали в приемник-распределитель, и хотели поместить, как детей врагов народа в спецколонию, но кто-то оказался сердобольным и в результате маму определили в обычный Детский дом, а Петю — в Дом малютки. Мама бегала к нему, навещала.
Позже вышло постановление, об усыновлении сирот и беспризорников работниками партийного аппарата. Маму удочерила семья секретаря чимкентского обкома партии. В семье с ней никто не разговаривал, не замечал, только старуха— апа, иногда щипала. Через год вернули обратно в детский дом. А Петю усыновила семья военного лётчика. Мама каким-то образом разыскала дом, где жил Петя, приходила туда, караулила, стояла часами под дверью, её прогоняли. Потом они уехали.
Никаких документов, писем, фотографий не осталось. Образы бабушки и дедушки я сконструировала из маминых рассказов. Жив ли мой родной дядя — понятия не имею. Найти его невозможно.
— Почему вы не напишете об этом роман?
— У меня есть рассказ на эту тему. К большому роману я пока не готова. Дважды возвращалась к этой истории — и больше пока её не трогаю.
— Ладно. Отец, Горный институт…
— Мама окончила Герценовский институт в Ленинграде. Её удочерила Александра Максимовна Ившина — женщина из уральского рода, преподавательница, работавшая с беспризорниками в системе Макаренко. До шестнадцати лет я ничего не знала об этой истории. Александра Максимовна, стала моей самой близкой бабушкой. Я поверяла ей все свои детские тайны и драмы.
— Мама Герцена, папа — Горный и где их свела судьба?
— Не в Ленинграде. Познакомились родители в Чимкенте: папина сестра училась с мамой в одной школе.
— Наблюдая за родителями, вы выбрали профессию?
— Я с детства хотела быть писателем. Сколько себя помню. Ходила по улицам и мысленно описывала прохожих: походку, одежду, характер. Это было каким-то спонтанным свойством.
— Что любили читать?
— Первая книга — "Робинзон Крузо" (18+). Я прочитала её десять раз подряд. Думала, что это лучшая в мире книга. Потом был "Золотой сайгак" (18+), потом — "Путь Абая" (18+) Мухтара Ауэзова: толстая книга, жизнеописание человека от младенчества до последнего мгновения.
А дальше я стала настоящим пожирателем букв: собрания сочинений Бальзака, Томаса Манна, Жюля Верна, Джека Лондона, русских классиков. У отца были подписки, на комбинате была богатая библиотека. Я ещё играла с "Большой Советской энциклопедией", вместо кукол. Читала статьи, рассматривала портреты, выбирала любимых героев. "Илоты — котангенс" (18+) — на корешке, меня завораживали — не понимала, что это значит…теперь— то знаю, что это первая и последняя статьи тома.
— Вы написали пьесу в одиннадцать лет?
— Да. В двух действиях, от начала до конца. Главного героя в финале расстреливают. Сейчас удивляюсь: как можно было не бросить всё на середине?
— Но поступили вы в музыкальное училище.
— Я хотела всего одновременно: быть писателем, пианисткой, геологом. В училище имени Мусоргского играла гаммы и параллельно читала книгу — так выработала способность никогда не смотреть на пальцы. Но для пианиста, помимо прочего, важны форма и размер руки, есть понятие "рука пианиста" — оно не случайно. Рахманинова такой рукой, как у меня, не сыграть.
— А что случилось с вашим рассказом в "Юности" (18+)?
— Подруга-балерина отвезла рукопись. Главред был ее приятелем. Редактор сказал: проза талантливая, но текст надо доработать. Вернул рассказ весь исчёрканный красным. Мне тогда было лет семнадцать и захлестнула авторская спесь: "Пошёл ты куда подальше". Я не стала ничего переписывать. А через много лет нашла этот рассказ, перечитала и подумала: "Какая же ты идиотка". Он все правильно исчеркал — громоздкие деепричастные обороты, стада шипящих, неудачные метафоры. Я рассказ переписала и опубликовала в Альманахе "Пятый угол и его обитатели" под названием "Поздний жасмин" (18+).
— И когда вы вернулись к прозе?
— Началась перестройка, я потеряла работу концертмейстера. Знакомые устроили в реабилитационный центр для наркозависимых в г. Зеленогорске. Я играла православные каноны и тропари, жила на берегу Финского залива среди корабельных сосен. Чего-то такое кропала для себя… Там познакомилась с психотерапевтом Валентиной Ивановной Беляевой, профессором, из московского института. Завязалась переписка, почитав мои письма она и сказала: "Света, тебе надо писать". Я ответила: "Я уже пробовала, мне вернули всё красным". Но Валентина Ивановна не отступала. Убедила. У нас родилась идея литературного альманаха "Пятый угол и его обитатели". Мы выпустили четыре толстенных сборника. Основным автором оказалась я — девяносто рассказов. Меня просто прорвало: тексты вылетали как из пулемёта.
— Девяносто рассказов? Даже если по полторы страницы — всё равно написано очень быстро.
— Тогда — да. Сейчас я тоже пишу быстро, но думаю долго. Я тогда писала не задумываясь вообще, может оно так и лучше… и мне в голову вообще не приходило, что я могу войти в писательский пул.
— Вас подхватил Попов?
— Мне сказали, что есть такой писатель, Валерий Григорьевич Попов и он ведет литературную мастерскую в Доме писателей, вход свободный и бесплатный, что меня и подкупило. Но при этом жутко не терпит женщин-писательниц. Я пришла в мастерскую прозы с четырьмя "угловыми" альманахами. Брякнула их на стол, чем страшно перепугала присутствующих. "Еще одна графоманка". Он прочитал два рассказа и сказал: "Вас нечему учить, вы мастер". Я очень удивилась.
Это сложное чувство, внутреннее раздвоение: с одной стороны ты себя оцениваешь высоко, ты чувствуешь, что тебе дано, с другой — в тоже самое время понимаешь, что у тебя есть порог, что ты может и никто и все — самообман. Но когда работаешь над прозой, в момент работы, все эти рефлексии вырубаешь, они мешают… все потом, когда готов текст, тогда можно и порефлексировать в ту или иную сторону.
— А сейчас вы работаете над крупной формой?
— Да. Меня интересует роман. Роман — это длинная дистанция, особенно исторический…
— И как вы успеваете писать: ведь есть еще домашняя жизнь, есть дочка, до недавнего времени вы еще и работали.
— Я умею делать всё параллельно. Обдумывать фабулу, диалоги и скажем, посуду мыть — текст как будто крутится сам.
— Вы написали роман о Чукотке, никогда там не бывая. Можно же было не ехать?
— Нет, нельзя. Да и вопрос так не стоял. Некоторые вещи решаются как бы помимо тебя, может в мироздании где-то. Раздался звонок, меня спросили, куда я хочу поехать в рамках творческой командировки от АСПИР. — На Чукотку, в ту же секунду вылетело, говорю с ужасом себя слушая: — э… что я такое несу, какая Чукотка, это же практически Марс? Но все правильно: я написала роман и открылась дверь…
У меня возникла своя собственная Чукотка — внутренняя, воображаемая. Моя. Но нужно было сопоставить с той, что была на самом деле. С реальной, сравнить их. А к творчеству Рытхэу пришла уже позже, когда сама там оказалась, когда каждый день проходила мимо памятника Рукавишникова: Юрий Рытхэу прилег на склоне сопки, в окружении двух собак… Чукотка насыщена Рытхэу, тогда стала читать его совсем иначе.
— Но читатель наверняка уверен, что вы были на Чукотке.
— Все говорят, что я геодезист. А я не геодезист. На вручении премии Гоголя Валерий Георгиевич обо мне сказал, впечатлившись рассказами из книг "Тень беркута и "Сигналы") (18+) что я бегала по горам с пистолетом, гоняя бандитов. Это же полная ерунда, но я подумала, почему нет — так рождаются мифы. Тоже самое и с Чукоткой. Значит, художественный вымысел оказался достоверным.
— Вы писатель-фантаст. Всё придумали.
— Согласна. Но вы первый, кто это вот так внятно и четко обозначил. Чисто реалистическая проза мне скучна. Я люблю чуть-чуть парить над землёй. Я понимаю, о чем речь, не о конкретных историях конкретных людей, а о сущности художественного воплощения реальности.
— Что вам помогает?
— Я всегда работаю под музыку — для каждого эпизода ищу свою. Она организует форму произведения. Я столько лет отдала музыке, что теперь она помогает мне писать. Музыка структурирует мозги.
— А после поездки на Чукотку желание писать о ней не пропало?
— Нет. Сейчас я пишу повесть. Но не сразу после поездки. После первой поездки я написала очерк-отчет "Чукотка — территория дрейфа" (18+), который был опубликован в журнале "Новый мир". Григорий Андреевич Тынанкергав, первый геолог-чукча, и мой большой друг, писатель и отличный рассказчик, как раз в контексте темы, как-то сказал мне: "Пиши, пока следы не остыли". А мне кажется, наоборот, правильно, когда они остывают. По горячим следам получается слишком сиюминутное. Очерк, эссе, повесть-путешествие…
— Теперь будет исторический роман?
— Да. О Туркестанских походах: 1873 год, фон Кауфман, полковник Ломакин, Красноводский отряд, молодой Скобелев. Это малоизведанная страница истории.
— У вас как будто два полюса: Север и Центральная Азия.
— Они всегда со мной.
— Как вас нашёл Каминский?
— Я написала повесть "Порода", о работе геологической экспедиции ВСЕГЕИ в Агадыре, на Тургайской плато Центрального Казахстана, отдала коллеге, а она отнесла рукопись в "Звезду". Текст год пролежал у Каминского в "колонне". У него по обе стороны редакторского стола высились античные прямо колонны из рукописей. Одна колонна развалилась, рукопись выпала ему на стол. Он открыл, прочитал и давай разыскивать меня по всему городу и аж до Карелии добрался, где отыскал мою коллегу по цеху, Машу Ануфриеву, через нее и связался со мной. Назначил встречу. К тому времени я уже была не той семнадцатилетней девочкой, которая посылает редактора куда подальше. Я научилась слушать умных профессиональных людей, и соглашаться на правки. Он обучил меня многим тонкостям ремесла. Об учителях, это и Валерий Георгиевич Попов, и Анатолий Иванович Белинский, и Александр Александрович Шерстюк — это все люди старой литературной школы, их уроки бесценны.
— А потом вы выпустили книгу, минуя журнал?
— Да. Каминский до сих пор вспоминает: "Надо было сначала публиковаться в журнале!" А я отвечаю: журнал "Звезда" сейчас кто-нибудь читает взахлёб? Там двести экземпляров.
— Вы получили премию Рытхэу за роман "Ватыркан"?
— Да. Причем уже после командировки. В том сезоне я дважды побывала на Чукотке. К тому же, меня отправили на Чукотку в самом начале проекта АСПИР. И мне очень повезло, что я в первой поездке была одна. Выходишь из самолёта — и материк остаётся где-то там. Никто не нужен, только впитывать. Как бы превращаешься в какой-то инструмент по улавливанию: звуки, запахи, оттенки неба, лиман, едва видимый косяк белух вдали, вопли чаек… вслушиваешься, вглядываешься, запоминаешь нюансы: речь, отношения, интонации.
– А в девяносто первом вы уже были на Колыме?
— Да, ровно тридцать пять лет назад. Прилетала от клуба самодеятельной песни "Восток". Ни петь, ни играть на гитаре я не умела, но помогала с организацией.
— И какое впечатление произвёл Магадан девяностых?
— Я влюбилась. Увидела эти сопки и лиственницы — и всё. Потом целый год рисовала их, хотя я совсем не художник. Тогда родилась тоска по Северу не конкретная, а вообще…
— Кто-то из бардов особенно впечатлил?
— Виктор Соколов, ленинградский бард. Мы познакомились в самолёте, и он произвёл на меня впечатление на всю жизнь. Мы дружили немного. Он погиб в 200б году. Убит. И память о нем я сохраняю в своих произведениях. Он, один из действующих лиц романа "Ватыркан" (18+) и его поэзия присутствует в романе. В частности — "Я снова еду к холодам", и "Непогода". Я люблю их.
— А сейчас что привело вас в Магадан?
— Меня пригласили люди, которым захотелось, чтобы здесь узнали о моём существовании.
— Расскажите о планах.
— Сейчас у меня в работе два крупных произведения. Одно связано со Средней Азией — Туркестанские походы. Другое — арктическая тема. Там будут и историческая ретроспектива, и современность. Я продолжаю копать материал.
— Арктика — это Северный полюс или Антарктика?
— Наша Арктика.
— Кто из полярников вас интересует больше всего?
— Штурман Альбанов. Пройти через всё это, вывести команду из 11 человек через дрейфующие льды, к Земле (ЗФИ) без навигации, карт, одна книжка Нансена была ориентиром и то, далеко не точным, а потом ещё написать такую книгу, имеющую значение и ценность не только как источник, исторический документ, но и художественную, " На Юг к Земле Франца-Иосифа" — и при этом остаться где-то на задворках истории. Во всех экспедициях главным героем обычно остаётся командир. Только если кто-то из второго ряда потом сам не возглавит экспедицию, или не создаст собственную базу выдающихся достижений, навсегда вцементировавшись в общий исторический пласт, как Н. В. Пинегин, В. Ю. Визе, Р.Л. Самойлович… А у Альбанова сама судьба — готовая драматургия. Настолько это сильная история.
— Философия вашей жизни — откуда она? Почему ваши персонажи поступают именно так, а не иначе?
— Потому что они — мои герои и Альтер-эго моего времени, или моего представления о том, как должно бы быть. Невозможно выжить без надежды. Пусть даже иллюзорной, пусть такой, которая никогда не сбудется. Мне очень обидно, что нас всё время погружают в негатив. Поэтому у меня обязательно должен быть хороший конец. Не в примитивном варианте голливудского "хэппи-энда", а вот такое дыхание будущего в финале, должен быть космический сквозняк, а не могильная плита всему сущему.
— Потому что вы всегда побеждали?
— Ну не всегда. Если бы были сплошные победы, может стала бы самонадеянной. Несколько раз оказалась совсем на грани. В шестнадцать лет — хрониосепсис после ангины. Год провела в больнице. Я знаю, что такое приближение смерти. Но выжила.
А в двадцать три или двадцать четыре года у меня случилась нейроинфекция. Парализовало на правую сторону. Я не могла ходить, не могла говорить — только двигала глазами. Диагноз был: органическое поражение головного мозга. Мама сказала: "Будешь теперь инвалидом". А я тогда подумала: "Ну уж дудки — лучше умру". Но я как раз и не собиралась помирать, нет, как раз я собиралась бороться! Вцепиться в жизнь зубами!
Я ставила себе задачи: сегодня дойти до калитки, завтра — ещё дальше. Падала, теряла сознание, заново училась воспринимать звуки, чтобы они меня не валили с ног. А потом однажды села в поезд и уехала на Урал. Зимой.
— А потом?
— На Урале меня взял под крыло директор Дворца культуры. Он влюбился, но романа между нами не было. Однако, смотрел сквозь пальцы на мои утренние пробежки по лесным лыжным трассам. И когда прощались, сказал: — такой работы вы больше нигде не найдёте и уже в спину, когда я закрывала дверь, добавил — я вас люблю" — и я ушла. Над рассказ написать. В ДК был еще человек. Не помню кем он числился, но каждый день настраивал раритетное немецкое фортепиано. Каждый день, по многу часов в течение года — искал идеальное звучание. Он так и умер за инструментом… вот сюжет и таких сюжетов…
Постепенно — через боль, через постоянные обострения стала приходить в норму. Ещё и запела в вокально-инструментальном ансамбле, что-то про "краснотал", хотя никогда раньше этого не делала.
А потом. Потом я вернулась в Ленинград.
— У вас настоящий ген преодоления.
— Скорее ген выживания. Впрочем, они взаимосвязаны...
— Пожелания для читателей?
Жить полной жизнью, невзирая на гаджеты! Сопротивляться диктату ИИ, думать самим, созидать самостоятельно и читать книги, читать книги, читать русскую классику, литературу, связанную с Севером, Арктикой — она по-прежнему живая, о настоящем, подлинном и плохому не научит. И не забывать любить…
— Что значит жить на Колыме?
Александр Николаевич Булгаков мне недавно сказал, "я живу по-магадански — двери моего дома всегда открыты" … — он работал "укротителем лавин", окна его дома выходили на Нагаевскую бухту, а последние годы живет в Комарово, на берегу Финского залива. Но основной принцип северного колымского бытия сохранен. Жить на Колыме — значит сохранить в себе человека, живую связь с другими людьми и природой. И обладать особенно острым чувством истории. И справедливости. И еще хочу вас поблагодарить за это интервью — оно меня "завело" в хорошем смысле, как слегка подуставший двигатель. Расчухало. Захотелось написать целую серию рассказов: вся жизнь состоит из череды сюжетов, и большая их часть еще не написаны.
Беседовали Павел Жданов и Дмитрий Андреев