Стоял весенний месяц март,
Летели с юга птицы,
Но был не тот расклад у карт,
И Соловей — в темнице...
Продолжим рассказ о последствиях злополучного вечера 24 февраля 1825 года в доме Александра Алябьева:
Покинув дом Алябьева, Тимофей Миронович Времев возвращается на съемную квартиру вместе с Калугиным, где (по словам слуг) жалуется на обиду, причиненную ему в гостях. По их же показаниям, данным позднее на следствии, на лице у помещика имелись ссадины и царапины.
Утром 25 февраля Времев будит Калугина и сообщает ему, что решил сменить квартиру, и вместе со слугами они отправляются к Яузским воротам, в дом коллежского секретаря Матвея Петровича Щеглова, знакомого Времева, помогавшего ему в составлении бумаг. По всей видимости, у Тимофея Мироновича возникло желание покинуть Москву как можно скорее и удерживали его только неулаженные дела. Квартира Щеглова не могла вместить в себя всех приехавших, поэтому Времев, получив от своего знакомого информацию о состоянии дел, едет в южном направлении, на постоялый двор в Чертаново (около 15 верст). Приехав, он понимает, что не оформил все документы, необходимые для получения доверенным лицом денег по залогу. Поначалу он хочет послать к своему представителю Калугина с письмом (позднее выяснится, что имеющееся в деле письмо полностью написано самим Калугиным без участия Времева), но когда такой вариант оказывается негодным, ему приходится утром следующего дня вернуться к Щеглову и оформлять доверенность еще одному своему знакомому, Евграфу Афанасьевичу Антонову, который будет выступать от имени Времева в Опекунском совете. Просидев в доме Щеглова весь день, окончательно все уладив и получив от Антонова некоторую часть денег авансом, Тимофей Миронович возвращается на постоялый двор. И тут его настигают приступы апоплексии (так в то время именовали инсульт). Первый случается у него еще по дороге в Чертаново, но ехать обратно он не желает, а по приезде боль, утихшая было вначале, приходит со следующим приступом с новой силой. Времеву делают хлебные припарки и растирания, после которых он ложится и засыпает. На рассвете он встает, берет с собой одного из слуг и, по показаниям последнего, выходит сам для телесной нужды на двор и, наконец, здесь-то уже, оступается ли или от действия постигнувшей болезни, вдруг падает и тут же помирает.
Слуги будят Калугина, тот зовет старосту, в присутствии которого опечатывает вещи Времева, затем едет в Москву и заявляет в полиции о его смерти. Приехавшие в тот же день в Чертаново следователи снимают показания у всех свидетелей. Слуги Времева сообщают, что, вернувшись домой от Алябьева, их хозяин говорил о какой-то обиде, что носом у него шла кровь, а владелец постоялого двора и его сын подробно рассказывают о последних часах Времева. Калугин ни единым словом не упоминает о происшедшем на вечере 24 февраля.
Затем следователи приступают к освидетельствованию тела покойного. Отмечают ссадины на лице с левой стороны и то, что шея, плечи, спина между лопаток и поясница — сине-багрового цвета. В вещах находят рубашку, рукава и манжеты которой запачканы кровью, ту что (по свидетельству слуг) была на Времеве 24 февраля. К следствию привлекается московский городовой штаб-лекарь Петр Матвеевич Карецкий. Человек он достаточно молодой (25-28 лет), чин титулярного советника и должность получил пару лет назад, до этого учился медицине в Московском университете. Он делает наружный осмотр тела и предполагает причиной смерти апоплексический удар, но из-за крови на рубашке, ссадин на лице и синяков на спине решает на следующий день произвести вскрытие, которое, как и следовало ожидать, подтверждает первоначальное предположение. Получив подписанное Карецким заключение о смерти Времева, Земский суд выдает разрешение на его захоронение.
После заявления в полицейском участке в Москве Калугин едет к Алябьеву сообщить о происшедшем. По его собственному рассказу, он был встречен вопросом Алябьева: где подлец? При этом Алябьев брился, а Давыдов лежал на софе. Сам же Алябьев позднее на следствии рассказал, что за завтраком Калугин попросил его (или Шатилова, через его посредничество) написать ему рекомендательное письмо к воронежскому губернатору, надеясь таким образом восстановиться на службе, от которой был ранее отставлен за мздоимство и ряд других правонарушений. Письмо Калугин просил привезти на следующий день в Чертаново, где якобы должны проходить похороны Времева.
На следующий день Алябьев был болен, и в Чертаново поехал один Давыдов, попав не на похороны, а на анатомический осмотр тела Времева. Письма он никакого не привез, поскольку Алябьев решил не поддаваться на шантаж Калугина.
3 марта Времева хоронят в Симоновом монастыре и, казалось бы, все закончено, но у Калугина остается ряд проблем, которые он полагает решить, использовав сложившиеся обстоятельства. В вещах Времева не обнаруживают всей суммы, данной ему Антоновым, не хватает 1600 рублей, подозрение может пасть на весьма вероятного виновника этой недостачи — Калугина. Сейчас не очень просто понять, почему Калугин решил изменить свои показания, но факт остается фактом — 5 марта он является в канцелярию генерал-губернатора Д. В. Голицына и пишет заявление, в котором сообщает о карточной игре 24 февраля, последующей ссоре и побоях, следствием которых, как ему виделось, могла быть скоропостижная смерть Времева. Прежнее свое молчание в этом заявлении он объясняет боязнью неприятностей со стороны Алябьева и Давыдова. При этом следует отметить, что еще до своего заявления Калугин заезжал к лекарю Карецкому и о чем-то беседовал с ним продолжительное время. Так поначалу сообщил следствию слуга Времева, однако позже он изменил показания, сказав, что спутал Карецкого с другим лекарем.
Нет никакого сомнения, что о поступке своем Калугин впоследствии неоднократно жалел, но маховик уже был запущен и заявление легло на стол генерал-губернатора. Князь Дмитрий Владимирович вызвал губернского прокурора и велел с этим делом немедленно разобраться. А прокурором в губернском суде в те годы служил небезызвестный статский советник Степан Петрович Жихарев. Писатель и драматург, беседовец и арзамасец, переводчик и словотворец, он прежде всего нам известен Записками современника (использовать которые мне неоднократно случалось в других статьях), но была в его жизни и другая сторона, в которой он выступал как мздоимец и человек невысоких моральных качеств. Об этом нам известно из писем братьев Булгаковых и А. И. Тургенева.
Так уж получилось, что в деле Алябьева приняли участие люди знаменитые, имена которых были в те годы у всех на слуху, причем, многие из них получили известность свою вполне заслуженно. О каждом можно рассказать еще очень много, но даже краткое знакомство дает понять, что люди они далеко не заурядные. К сожалению, практически вся прежняя литература об Алябьеве делила их исключительно на две категории — черных и белых, в зависимости от взглядов и от политической ситуации в стране. К примеру, в советской историографии по одну сторону были декабристы и близкие к ним по духу, а по другую – реакционеры, крепостники и негодяи, соответственно первые просто не могли совершать чего-то недостойного, а вторые – что бы ни делали, все было подло, мерзко и отвратительно. В прежние, а также и в близкие нам времена можно увидеть и обратную картину, но и она не приближает нас к истине, поскольку тоже выставляет напоказ одно и прячет другое. Мы же постараемся по возможности отстраниться от всяческих симпатий и антипатий и принимать во внимание только факты и оценивать вероятность событий, руководствуясь больше логикой и здравым смыслом.
Однако вернемся к Жихареву. 10 марта он пишет Д. В. Голицыну конфиденциальное письмо, которое больше напоминает сюжет авантюрного романа, чем отчет о реально происходившем в доме Алябьева. Имея на руках заключение Карецкого о смерти Времева, он не осмеливается ему противоречить, соглашаясь, что никаких следов нанесенных побоев обнаружено не было, но тем не менее считает своим долгом сообщить собранные им сведения. А сведения эти заключались в том, что Шатилов и Алябьев с начала года якобы организовали преступную шайку, в которую входил и известный своим умением передергивать карты К. Е. Равич. Их противозаконная деятельность заключалась в том, что устроив в доме Алябьева игрецкое общество, они ежедневно посылали своих шпионов в Опекунский совет выяснять, кто приезжал в Москву за получением денег, а после приглашали приезжих к себе, где те проигрывали в карты значительные суммы. Среди пострадавших было немало известных лиц, но полиция не принимала никаких мер, поскольку Шатилов принадлежал к кругу близких губернатору людей. Также Жихарев ничтоже сумняшеся заявил, что скорее всего вместо Глебова в игре принимал участие переодетый и представленный под его именем Равич.
Генерал-губернатор Голицын не стал проверять сведения Жихарева, бывшие по сути сплошным вымыслом, а составил докладную записку императору, практически полностью повторив в ней содержание упомянутого выше конфиденциального письма. Получив такое донесение, Александр I, во всем полагаясь на Голицына, приказал внести соответствующий указ в Комитет министров, дабы строгое внимание было обращено на сие гнусное происшествие, для открытия виновных и должного примера над оными, как над бессовестными игроками. Жихарева же за проявленные заслуги решено было наградить чином действительного статского советника. Злые языки не преминули отметить столь быстрый карьерный рост – еще год назад он был всего лишь коллежским советником – да и должность губернского прокурора уже не соответствовала его новому генеральскому чину.
После приказа императора карусель завертелась в другом направлении и в полную силу. Была создана следственная комиссия, которую возглавили полицмейстер А. П. Ровинский и стряпчий С. И. Любимов. Началось новое расследование, в ходе которого было получено разрешение архиепископа Московского и Коломенского Филарета на эксгумацию и новый судебно-медицинский осмотр тела Времева. Он проходил 14 марта на территории Симонова монастыря, и по его результатам был составлен новый протокол, в котором на этот раз отметили найденные на осматриваемом теле многочисленные следы побоев и разрыва внутренних органов (селезенки).
После такого заключения медиков, среди которых было два профессора и несколько полицейских лекарей, на основании вновь открывшихся обстоятельств следственная комиссия выдвигает обвинение против Алябьева, Шатилова, Глебова и Давыдова. Их подвергают домашнему аресту, предписав поместить у них в комнатах по одному исправному и расторопному полицейскому чиновнику при трех мушкетерах. Под стражу также берутся слуги Времева и Алябьева и прислуга его сестры.
А тем временем Москва полнится слухами, также разносящимися из первопрестольной в другие города и даже за границу. Вот что сообщает из Петербурга своей близкой подруге Александре Семеновой (в замужестве Карелиной, прабабушке Александра Блока) Софья Михайловна Салтыкова, будущая жена Дельвига, после – Сергея Боратынского, а пока — девица на выданье, едва оправившаяся от переживаний из-за неудачного романа с Петром Каховским:
Другое убийство произведено в Москве. Игроки собрались в одном доме; четверо из них: Шатилов, Алябьев, Раич и Времев затеяли ссору, Времев получил пощёчину от Алябьева, желая отомстить, он схватил его за шиворот; вдруг Шатилов и Раич берут сторону Алябьева и бросаются все трое на Времева, валят его и покрывают ударами, нанося их бутылками, стульями и всем, что попалось под руку, и кончают тем, что убивают этого несчастного человека. Они спешат похоронить его, но убийство обнаруживают, и теперь они все трое здесь, содержатся в крепости; думаю, что уже начался суд над ними. Вероятно, их лишат чинов и дворянства и сошлют в Сибирь... <...> Письмо моё наполнено страшными вещами: что делать, теперь ничего не слышно, кроме подобных историй
О том, кто такой Александр Алябьев и что происходило в его доме, Александре Карелиной, живущей с мужем в Оренбурге, немного позже расскажет герой предыдущей статьи Петр Васильевич Сушков, служивший там начальником таможни и, как и Карелины, входивший в ближний круг генерала Стеллиха.
Спустя два года Федор Толстой-Американец напишет в Париж своему другу, шурину князя Петра Андреевича Вяземского, князю Василию Гагарину:
Чтобы однакож не даром платить весовые економического формата сего письма я его дополню хоть старыми историческими известиями, может быть давно и до тебя дошедшими и даже тобой забытые. Напр. знаешь ли, что сосед мой Шатилов, шурин его Алябьев с товарищами под самым строгим караулом, в следствие картежной игры, — хотя и верной [т. е. честной – f.], но самой нещастной. Они убили большую карту, как говорят на 60 т., но с ней и понт г-на Времева. На ето и зделан российский каламбур, ибо вскоре после сего нещастного происшествия некто спросил у Шатилова, приехавшего в театр: каково он убивает время?
В следственной комиссии начинаются допросы свидетелей и очные ставки. С самого начала дела и до его завершения Алябьев и его друзья упорно стоят на том, что никакой карточной игры в тот день (и ни в какой другой) не было. Времев, по их словам, действительно выходил во двор, где у него случилось кровотечение из носа, но при этом он всех успокаивал, что это ничего, и такое с ним иногда бывает. То же поначалу подтверждают и слуги Алябьева. Такой план действий им, по всей видимости, посоветовали подключившиеся к защите обвиняемых старший брат композитора статский советник Василий Александрович Алябьев (чиновник 8-го Департамента за Обер-Прокурорским столом) и его знакомый, прокурор Межевой канцелярии Николай Андреевич Исполатов. Они подвергли усиленной обработке бывшую на вечере прислугу — братьев Александра и Андрея Чуркиных и их кузена Михаила Козырева, обещав им вольную в случае удачного завершения дела. Их расчет, по всей вероятности, был на то, что по тогдашним принципам оценки свидетельств показания четырех дворян и их слуг должны были перевесить не слишком убедительные доводы их противников, доверия к положению которых было гораздо меньше. Но такой метод оценки свидетелей мог работать в суде, а во время следствия Ровинский и Любимов прежде всего руководствовались указаниями сверху — доказать факт насильственной смерти и подтвердить существование игрецкого общества и запрещенной игры в доме Алябьева.
Как и во всяком процессе, на ход его с разных сторон могли оказывать воздействие люди, пользующиеся влиянием во властных кругах. Отца композитора, действительного тайного советника Александра Васильевича Алябьева, уже не было в живых, а его помощь могла бы сыграть определенную роль в судьбе сына. Первое время за Алябьева с друзьями вступался зять, сенатор и тайный советник Соймонов, но его неожиданная смерть в августе 1825 года прервала эту поддержку. Представителем другой стороны, заинтересованной в наказании обвиняемых был, вероятно, брат умершего, подполковник Александр Времев, незадолго до происшествия назначенный председателем Слобoдcко-Укpаинcкoй палаты Гражданcкого суда. Он вполне мог иметь связи в московских правоохранительных и судебных органах.
После первых допросов свидетелей сразу стало ясно, что доказать существование игрецкого общества совершенно не представляется возможным. До означенного вечера не было установлено ни одного факта карточной игры в доме Алябьева. Абсолютно нереальным так же оказалось предположение о присутствии среди гостей К. Е. Равича. Тем не менее, Ровинскому и Любимову удалось убедить прислугу Алябьева изменить показания и подробно рассказать о вечере 24 февраля. По их рассказам Глебов был в доме рано утром, о чем-то говорил с хозяином, а вечером к нему был послан слуга с запиской. Это обстоятельство было принято следствием как доказательство предварительного сговора.
Постепенно в деле, по мнению следственной комиссии, накопилось достаточно свидетельских показаний, чтобы передать его в суд. События эти находят отражение в переписке братьев Булгаковых. Еще совсем недавно Александр Яковлевич из Москвы писал о незабываемом благотворительном концерте в помощь пострадавшим от ноябрьского наводнения 1824 года. Алябьев — среди участников, как и граф и графиня Риччи, Зинаида Волконская, Верстовский, Виельгорские... А теперь он участник совсем другой истории. И пишет о нем уже Константин Яковлевич, из Петербурга:
Здесь только и говорят о московских игроках. Что же говорят? Что тут Алябьев, музыкант славный, Шатилов, камер-юнкер Грузинский, даже Киселев; что везут их сюда, что двое дорогой ушли и пр. пр. История все скверная, и виновники заслуживают строжайшее наказание, которого, вероятно, и не избегут (20 марта 1825 года)
В конце июня в Петербург приезжают А. И. Тургенев и С. П. Жихарев с московскими новостями, а какую-то информацию Константин Яковлевич получает из первых рук:
Вчера у нас на даче, между прочими гостями, был обер-прокурор Краснокутский, который сказывал, что в Сенате получен указ о ваших Московских игроках, в коем вся история прописана со всеми подробностями, как играли, как умер Времев и пр. Игроков ВСЕХ велено посадить и содержать на съезжих дворах и судить в Уголовной Палате. Худой им будет, кажется, конец, а между тем какой страх для Шатилова, Алябьева и пр. (9 июля 1825 года)
Все верно — дело в июле 1825 года передали в Надворный суд, а обвиняемых с 22 июля распределили по камерам: Алябьева – в городскую тюрьму, остальных – в съезжие дома разных полицейских частей. Не избежал этой участи и Калугин – инициатор процесса.
В Надворном суде, в 1-м Департаменте дело принял судья Иван Иванович Пущин, титулярный советник. Одним из заседателей был Сергей Николаевич Кашкин, близкий друг Пущина, декабрист и отец петрашевца. В литературе об Алябьеве обычно ссылаются на мнение, что Пущин был принципиальным противником гусарства, а потому, как сказали бы сейчас, впаял на всю катушку участникам игры, не приняв во внимание ни очевидных нестыковок, ни смягчающих обстоятельств. Это мнение, как и другое, что император Николай Павлович отменил все судебные решения Пущина кроме последнего, совершенно не соответствует действительности. Но об этом рассказ будет в следующей статье.
Ваш Физик и Лирик