В Шуваловском дворце на Фонтанке сейчас тихо раскрылась большая история о чувствах и времени. Выставка "Константин и Владимир Маковские. Любовь земная и любовь небесная" собирает в одном пространстве 168 работ двух братьев‑художников и предлагает не столько "посмотреть живопись", сколько послушать, как по‑разному может звучать человеческая жизнь на полотне.
Братья Константин и Владимир Маковские родились в пространстве, которое само по себе было произведением искусства. Их детство прошло в доме, где искусство не висело на стенах отдельно от жизни, а становилось ее естественным продолжением. Картинами, музыкой и разговорами здесь дышали почти так же, как воздухом.
Отец, Егор Иванович Маковский, хоть и числился "художником-любителем", оказался для московской культуры фигурой куда более весомой, чем позволяет это скромное определение. Коллекционер, один из основателей Московского училища живописи, ваяния и зодчества, он не просто поддерживал молодых художников, но помогал формировать саму художественную среду Москвы середины XIX века. Для Константина и Владимира это означало одно: с ранних лет они видели, как искусство может влиять на город и время, в котором ты живешь.
Мать, Любовь Корнелиевна, привносила в дом другую стихию — музыку. Обладая редким голосом и серьезным дарованием, она была не просто любительницей пения, а признанной певицей, которую приглашали преподавать в только что открывшуюся Московскую консерваторию. В доме Маковских звучали романсы, репетиции, импровизации. Но музыка была не украшением быта, а способом разговора: через нее учились слышать тональность настроения, нюанс, паузу. Для будущих живописцев это особая школа — они с детства понимали, что и в живописи важен не только сюжет, но и "музыка" цвета и света.
Гостиная Маковских постепенно превратилась в живой клуб московской интеллигенции. Сюда заходили художники, скульпторы, драматурги, музыканты; спорили об искусстве, театре, о будущем русской культуры. Для детей это было не "особое событие", а естественная среда.
В такой атмосфере любая профессия, не связанная с искусством, казалась бы чем-то менее естественным, почти искусственным. Неудивительно, что все пятеро детей Маковских выбрали путь в искусстве — каждый на своем языке. Александра нашла себя в пейзаже, уловив особую интонацию русской природы и войдя в круг передвижников. Николай обратился к городской ткани Москвы и восточным мотивам, став одним из тех, кто будет создавать зрительный образ города и участвовать в возникновении Товарищества передвижных выставок. Мария избрала сцену — голос, тело, жест, движение: ее искусство существовало там, где каждое мгновение исчезает, как только занавес опускается.
Константин и Владимир, центральные фигуры этой выставки, выросли внутри этого многоголосого пространства. От отца они унаследовали интерес к художественным институтам и широту взгляда, от матери — музыкальность чувства и способность слышать внутренний ритм. От самого дома — привычку жить на пересечении искусств, где живопись свободно перекликается с театром, музыкой, литературой.
Название выставки "Любовь земная, любовь небесная" отражает направление творчества двух родных братьев, двух одинаково талантливых, но таких непохожих художников. /makovskys.fabergemuseum.ru/
На первой части выставки мы знакомимся с творчеством старшего из двух братьев, Константина Егоровича. После первых лет обучения в Московском училище он отправился в Петербург, чтобы пройти строгую школу Императорской Академии художеств. Обучающихся здесь ориентировали на классическую традицию: античность, искусство Высокого Возрождения, идеальные, приподнятые над повседневностью образы. Для Константина это стало естественной средой. Его живопись от самого начала тяготеет к большому жесту, к красоте, которая не просто описывает реальность, а преображает её, превращая в праздничный, почти театральный миф.
Очень скоро он завоевал популярность в столичных кругах. Константина ценили как мастера исторической картины и автора монументальных декоративных панно, но не менее — как блестящего портретиста.
В его парадных портретах продолжила жить традиция, восходящая к Карлу Брюллову, и современники прямо называли Маковского его преемником. Император Александр II не раз позировал художнику и называл его "моим художником" — это не просто комплимент, а знак особого признания: Константин стал одним из лиц официального художественного мира, художником, который умел говорить с властью её собственным, торжественным языком.
Младший брат, Владимир, выбрал другое направление. Он окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества и остался в Москве. В отличие от академической системы Петербурга, училище оказалось теснее связано с живой натурой, с наблюдением за реальной жизнью. Здесь больше внимания уделяли правдивой передаче действительности, работе с характером и ситуацией. Не случайно именно здесь у Владимира формируется интерес к бытовому жанру — к сценам повседневной жизни, где решаются не государственные, а человеческие вопросы.
Наблюдательность, желание проникнуть в суть отношений между людьми, независимо от их положения, сделали Владимира особенно близким демократической интеллигенции. Он писал чиновников и простых горожан, сцены из жизни "маленького человека" и семейные эпизоды, стараясь не приукрашивать действительность, а увидеть в ней правду, иногда горькую, иногда светлую. Именно эта честность и внимание к внутреннему миру персонажей принесли ему признание среди разночинной публики.
Когда в 1871 году было создано Товарищество передвижных художественных выставок, Владимир оказался среди тех, кто увидел в этом союзе живой путь для искусства. Он вступил в Товарищество с первых лет и стал его активным участником, регулярно выставляясь и разделяя идею, что картины должны ездить по стране, выходить к зрителю, а не оставаться только в столичных залах. Для младшего брата это было продолжением его творческой позиции: смотреть на жизнь "снизу", быть ближе к людям, а не к парадам.
Так постепенно выстраивается дуэт: Константин — художник "небесного", парадного, идеализированного мира, воспитанный академией и востребованный дворцовым кругом; Владимир — мастер "земной" правды, выросший на московской школе наблюдения и ставший своим среди передвижников. И на выставке их полотна оказываются двумя полюсами одного большого разговора о том, как искусство может видеть человека: в сиянии парада и в простоте повседневной жизни.
Композиционным центром выставки стало монументальное полотно Константина Маковского "Суд Париса", созданное в 1889 году для Всемирной выставки в Париже. Эта картина демонстрирует характерные черты стиля художника: декоративную роскошь, тщательно выписанные ткани, сложные композиционные ракурсы и подчеркнутую театральность происходящего. В контексте экспозиции "Суд Париса" становится визуальным метафорическим ядром темы выбора между различными ипостасями любви — плотской, человеческой, духовной.
Проект реализован Культурно‑историческим фондом "Связь времен" и Музеем Фаберже при поддержке ПАО "Газпром", что позволило объединить выдающиеся произведения из более чем 30 государственных музеев и 10 частных собраний коллекций России и Узбекистана.
На выставке "Любовь земная и любовь небесная" собраны 168 произведений — 81 работа Константина Маковского и 87 работ Владимира Маковского. Работы предоставили ведущие музеи страны — Государственный Эрмитаж, Русский музей, Третьяковская галерея, а также региональные художественные музеи и частные коллекции.
В итоге, выставка "Любовь земная и любовь небесная" в Музее Фаберже позволяет увидеть не только двух известных мастеров русской живописи, но и невидимую основу их творчества — ту семейную среду, в которой искусство было языком любви и способом разговора с миром. В этом смысле каждый зал экспозиции можно воспринимать как продолжение когда-то существовавших комнат дома Маковских, где музыка и разговоры постепенно становились живописью.
Читайте также:
Ораниенбаум: затерянный мир роскоши, которого не коснулась война.
Лестница в Эрмитаже, о которой помнят дольше, чем о некоторых шедеврах
Интерьер для торжеств и траурных мероприятий. Гербовый зал Зимнего дворца.
Самый древний из ныне существующих ворсовых ковров. Пазырыкский ковер в Эрмитаже.