Знаете, что самое жуткое в Петербурге Гоголя? Не призраки, не чопорные чиновники и даже не промозглый ветер. Жуткое — это когда идешь по роскошной улице, смотришь на сияющие витрины, а под ногами чувствуешь бездну. Именно это ощущение — пустоты под фасадом — Гоголь упаковал в «Невский проспект» так плотно, что мы до сих пор распаковываем этот багаж. Сегодня зайдем туда вместе.
В 1833 году Гоголь вернулся из Германии, где безуспешно лечился от тоски. Он снял квартиру на Малой Морской, 17 — в двух шагах от Невского. И начал писать. Только что вышли «Вечера на хуторе близ Диканьки» с их смешными чертями, а здесь — сырость и холод. В письме к матери от 11 апреля 1834 года он признается: «Я начинаю думать, что город этот создан для того, чтобы человек чувствовал себя одиноким даже среди десяти тысяч». Вот она, отправная точка.
Искусствовед Владимир Иванов в книге «Мифы Петербурга» идет дальше. Он утверждает: Гоголь смотрел на Петербург как на антимир. Возьмем «Нос». Табель о рангах — эту железобетонную систему чинов — писатель воспринимал как кастовый механизм, превращающий живого человека в мертвый винтик. Когда нос майора Ковалева обретает самостоятельность и разгуливает в мундире статского советника, это не просто абсурд. Это распад самой идеи иерархии. По Гоголю, здесь мертвое правит живым. И это не фигура речи.
Когда в 1836 году «Невский проспект» вышел в сборнике «Арабески», критик Степан Шевырев сказал фразу, которую цитируют до сих пор: «Гоголь не боится грязи и уродства, он боится лишь пустоты». Шевырев попал в точку. В повести нет ни одного положительного героя. Художник Пискарев, видящий в падшей женщине мадонну, гибнет от разрыва сердца (или от опиума — Гоголь оставляет эту загадку). Поручик Пирогов — пошляк, который после пощечины идет доедать свой пирог. Между ними — только зияющая пропасть.
Но копнем глубже. Петербург у Гоголя связан с мифологическими представлениями о царстве мертвых. Помните описание Коломны в «Портрете»? Гоголь пишет: «…кажется, слышишь, перейдя в коломенские улицы, как оставляют тебя всякие молодые желанья и порывы. Сюда не заходит будущее, здесь все тишина и отставка... Сюда переезжают на житье отставные чиновники, вдовы... и, наконец, весь тот разряд людей, который можно назвать одним словом: пепельный». Исследователи заметили: это почти дословная цитата из 11-й песни «Одиссеи», где Гомер описывает страну Киммерию — преддверие царства мертвых, покрытую вечным туманом и мглой. Многие культуры помещают обитель мертвых на север, туда, где царят мрак и вечная зима. У Гоголя зима в Петербурге никогда не кончается.
А теперь — деталь, которая превращает литературу в документ. История о «танцующих стульях», которую Гоголь вплел в «Нос», — не выдумка. В 1833 году по городу действительно ходил слух: в одном доме на Конюшенной мебель вздумала прыгать. Сам Пушкин записал в дневнике: «Князь Долгорукий нарядил следствие. Один из чиновников призвал попа, но во время молебна стулья и столы не хотели стоять смирно». Гоголь берет эту байку и пишет: «история о танцующих стульях в Конюшенной улице была еще свежа, и потому нечего удивляться, что скоро начали говорить, будто нос коллежского асессора Ковалева ровно в три часа прогуливается по Невскому проспекту». Видите механику? Слух рождает слух. Городской миф начинает жить своей жизнью.
И вот что важно: Гоголь описывает город документально. Это обязательное условие правдоподобности. За восемь лет жизни в Петербурге он сменил несколько адресов, и каждый отразился в повестях. Мастерская жестянщика Шиллера из «Невского проспекта» находится на Мещанской (ныне Казанская) — там жил сам Гоголь. Его друг Гофман — на Офицерской (ныне улица Декабристов). Художник Чартков из «Портрета» обитает на Васильевском острове, где располагался Патриотический институт, в котором Гоголь преподавал, и Академия художеств, где он был вольнослушателем. Гоголь даже намекает на знаменитого портретиста Джорджа Доу, создателя Галереи 1812 года в Зимнем дворце, когда его профессор предупреждает Чарткова: «Смотри, чтобы из тебя не вышел модный живописец... как раз попадешь в английский род».
Почему же эта сакральная пустота так пронзительно звучит именно у Гоголя? Иванов объясняет через религию. В «Портрете» художник Чартков продает душу дьяволу и в финале в приступе зависти уничтожает прекрасные картины. Зависть названа Гоголем «демонским» чувством. В древнерусской традиции дьявол завидует человеку, потому что тот создан, чтобы занять место падшего сатаны. А в Петербурге Гоголя все наоборот: человек опускается ниже животного, а вещь — нос или шинель — становится господином. Это выворачивание христианского мира наизнанку и есть та самая готика, которая разлита по улицам.
Исследователь А.А. Панченко отмечает: Петербург лишен сакрального пространства в привычном для народного сознания понимании. Здесь почти нет святых источников или чудотворных икон. Это город не чудес, а тайн. Религиозному сознанию не за что зацепиться. «Вопиющая сакральная пустота» — не выдумка, а диагноз. И Гоголь ставит его предельно честно.
При этом сам писатель боготворил готику. В статье 1831 года «Об архитектуре нынешнего времени» он противопоставляет прекрасную готику бездушной современности. Его современник, Николай I, строит в Петергофе готическое «семейное гнездо» — Александрию, украшает замок Коттедж картинами мистического немца Каспара Давида Фридриха. Гоголь впитывает эту эстетику, но переносит ее не на дворцы, а на чердаки и подворотни. Его готика — это не романтический замок, а коломенская улица, где по ночам воруют шинели.
В «Невском проспекте» есть деталь, которая меня всегда цепляет. Гоголь, будто устав от мистики, говорит от первого лица: «О, не верьте этому Невскому проспекту!.. Я всегда зажимаю платком нос, когда иду по нему». Это не просто шутка о запахе — это жест отвращения. Он буквально закрывается от улицы. И это, пожалуй, самый честный совет: закройте нос, закройте глаза, когда мир пытается обмануть вас мишурой. Но сердце не закрывайте. Потому что именно в этом городе, несмотря на всю пустоту, Гоголь написал свои бессмертные вещи. Страдание от лжи делает нас честнее.
Я не хочу оставлять вас с чувством безысходности. Гоголь не случайно сделал героем художника. Художник, в отличие от чиновника, может создать свой мир. Мы, люди зрелые, уже умеем отличать картинку от сути. Мы можем оставить свой идеал внутри, не предъявляя его Невскому проспекту. И тогда пустота города станет не врагом, а фоном. Как сказал Иванов: Петербург Гоголя — это лаборатория, где из слухов, адресов и абсурда рождается великий миф. А значит, мы тоже можем быть соавторами.
А теперь вопрос к вам. Честно. Сколько раз вы сами ловили себя на мысли, что идете по красивому городу, а внутри — ни одной живой искры? Что ваша работа, ваш привычный маршрут — это тот же Невский проспект, где все играют роли? Или, может, вы нашли свой способ разглядеть живое за декорациями? Напишите в комментариях.
Спасибо, что дочитали до конца. Если откликнулось — поставьте лайк. Так я буду знать, что такие разговоры по душе, и буду готовить для вас еще больше живых, честных историй о том, что мы читаем между строк.