Зритель устал от мрака, но не от драматических историй, считает художественный руководитель Театра на Малой Бронной и Сцены «Мельников» Константин Богомолов. Даже внутри такой катастрофы, как Великая Отечественная война, люди хотят уловить дыхание жизни. Именно такой историей, по мнению режиссера, стал спектакль «А зори здесь тихие…», созданный Антоном Оконешниковым на Сцене «Мельников». В эксклюзивном интервью «Известиям» Константин Богомолов рассказал, как сегодня говорить со зрителем о Великой Отечественной, почему он сам редко ходит в театр и планирует ли вслед за «Новой оптимистической» перенести другие свои спектакли на Бронную.
«Работать с таким материалом, как повесть Васильева, непросто»
— Вы назвали «А зори здесь тихие…» манифестом театра. Почему?
— Мне кажется, этот спектакль довольно уникален для театральной Москвы, если не больше — для театральной России. Работать с таким материалом, как повесть Васильева, непросто. Очень много деликатных зон. Трагическая, мрачная и тяжелая история. Мы часто, когда видим работу с такого рода материалом, вспоминаем циничное выражение «датские спектакли» — то есть поставленные специально к датам, когда театры и учреждения культуры стараются отработать какое-то событие, а потом отчитаться: «Вот, мол, мы молодцы». Нам этого делать не хотелось — не хотелось быть формальными.
Наш спектакль создавали молодой режиссер и молодые артисты. Он получился абсолютно живым и современным. Он сделан так искренне, так точно, так энергетично, так страстно, что попадает в молодых людей, которые приходят в зал. Для меня это очень важный показатель. В зал приходят зумеры, которые выросли в абсолютно благополучное время в абсолютно благополучной стране, которые в какой-то степени заражены гедонизмом и ощущением того, что всё всегда было, есть и будет хорошо. И вдруг они узнают в этих героях, живших 80 лет назад, себя. Они ассоциируют себя с ними. Их потрясает эта история и то, как проживают трагедию войны, борьбы, смерти, героини постановки. Я считаю, что наш спектакль — образец того, как надо работать с таким материалом и как надо разговаривать с молодежью о войне, о жертве, о подвиге, о Родине. Я очень горжусь им.
— Можно ли сказать, что разговор с молодежью здесь ведется сразу на двух языках — и на театральном, и на кинематографическом?
— Да, но режиссер по-новому использует киностилистику в театральном действии. Это не просто крупный план, благодаря которому мы можем рассмотреть лица героев, а что-то большее. Технологичность становится будто бы рентгеном, который просвечивает тело спектакля — мы видим его скелет и одновременно внутренние токи героев. С помощью камеры мы окунаемся в прошлое, уходим в будущее, где работают архивариусы, которые разбирают бумаги, пленки, фотографии. Здесь очень органичное соединение кино- и театральной стилистики. Это новый способ работы с киноизображением внутри спектакля.
— Над спектаклем работала молодая команда, режиссер Антон Оконешников. Кто к кому пришел с этим материалом?
— Я работал год назад в Петербурге в Александринском театре и увидел очень яркий детский спектакль Оконешникова по сказкам Пушкина. Пообщался с режиссером, и мне показалось, он очень внятный, глубокий, умный человек с хорошей перспективой в профессии. И дальше мы стали обсуждать материал. Я осознанно предлагал ему сделать спектакль к годовщине Великой Отечественной войны. Мне показалось, что именно он, молодой человек, может интересно поработать со спектаклем, который нам хотелось поставить и приурочить к юбилею Победы.
И дальше, кто уж конкретно набрел на «А зори здесь тихие…», не суть важно. Важно, что Оконешников согласился. А это ведь очень рискованный выбор и отважный шаг в контексте великой кинокартины, которую все смотрели.
И еще я рад этому выбору, потому что там замечательные роли, а у нас, простите, что так говорю, прекрасная коллекция замечательных молодых актрис. И это шанс для девушек показать свои актерские возможности, свой дар. Мне кажется, там это случается.
«Настоящее переживание более молчаливо, некрикливо»
— Говорят, что произведения фронтовиков — Бориса Васильева, Станислава Ростоцкого — настолько правдоподобны, потому что их авторы видели войну своими глазами. Девушки и юноши, которые играют в этом спектакле, как и режиссер, — нет. Как в таком случае добиться правды?
— Я думаю, что всё определяется даром увидеть в своем воображении то, что не переживал, и воспроизвести это на бумаге, холсте, кинопленке или сцене особым образом. Так, чтобы люди, которые действительно были свидетелями тех событий, узнали в произведении реальное, а те, кто этого не видел, смогли приблизиться к переживаниям и ощутить их по-настоящему. Поэтому, я думаю, что всё определяется дарованием актера, режиссера — и здесь оно присутствует очевидным образом.
То же самое касается, мне кажется, Васильева и Ростоцкого. Дело не только в том, что они фронтовики, хотя и это, наверное, повлияло. Дело в том, что оба — большие художники. Может быть, для них это было терапией в известном смысле. А для молодых ребят — новый опыт, попытка не лечить, а разбередить себя и зрительские сердца.
— Сегодня, когда ставят пьесы про Великую Отечественную, снимают кино, будто гораздо больше говорят о величине и значении подвига, чем о личных историях. Как думаете, правильный ли это вектор или нужно возвращаться к людям?
— Перегруз абстрактного пафоса случается тогда, когда неталантливо. Если люди подходят к делу формально, то они иногда сосредотачивается исключительно на производстве неких больших лозунгов и сотрясении воздуха. Но всё, что талантливо, базируется на очень личном переживании. Настоящее переживание более молчаливо, некрикливо.
В советское время были картины совершенно грандиозные, гениальные про события Великой Отечественной войны и про другие великие, большие, трагические исторические периоды. А были, знаете, свойства плакатного. Это нормально, вполне естественно. Так всегда бывает. Поэтому, когда появляется настоящее, это надо очень ценить.
«Зрителю, как и раньше, интересны истории, но он устал от мрака»
— Вы сейчас очень много работаете с молодежью. Известно ваше высказывание о том, что не все из них высоко образованы. Спектакль идет неполный сезон, на него приходят 15–20-летние ребята. Замечаете ли вы какие-то изменения в их восприятии этих событий?
— Вы знаете, нет. Я замечаю, наверное, больше удивления, когда спектакль попадает в человека эмоционально. Видимо, молодежь поглотила немало не самых качественных вещей, и получает вот это отравление кислородом. Это немного сотрясает. Они вдруг вдыхают воздух, которым не дышали, потому что сидят в каких-нибудь социальных сетях и скролят ленту на предмет красивой жизни. Может, они видели произведения на тему, но те не достигали их сердец. А здесь это происходит. Они немного уходят в себя. С одной стороны, так влияет произведение искусства, а с другой — осознание, что это было реально.
— А глобально вы замечали, как сейчас изменился зритель?
— И да, и нет. В чем-то зритель стал более требователен, а в чем-то менее. Мы находимся в процессе изменений, и сейчас такой период, когда зафиксировать их очень трудно. Очевидно, что меняется эстетика театра, театральный язык. Кстати, и киноязык. Это не кризис. Это знак изменений, которые накапливаются, наверное, подспудно. Потом они выйдут на поверхность, и будет какой-то новый взрыв, какая-то новая эпоха с точки зрения языка и формы. В театре то же самое происходит.
— Как вы на это реагируете?
— Я занял позицию наблюдателя и по отношению к театральному процессу, и по отношению к зрителю, и по отношению к себе самому. Мне интересно, как я, как режиссер, реагирую на происходящее. Ищу, пытаюсь понять, что может быть интересно зрителю, где мы с ним соединимся.
Театр ведь не существует без зрителей, без успеха. Театр — это искусство, которое нельзя положить в ящик стола, как роман, повесть, стихотворение, и которое нельзя убрать в запасник музея или мастерской художника, как картину, которую вдруг обнаружат спустя несколько десятилетий и признают: «Боже мой! Это грандиозно, гениально и актуально». У нас так не работает. Театр либо случился здесь и сейчас, либо не случился.
Поэтому я наблюдаю. И не хочу выступать в роли палача, который говорит: «Всё закончилось», или идиота-оптимиста, который твердит: «Что-то сейчас интересное будет». Бог его знает. Посмотрим.
— А в себе как в художнике вы изменения тоже чувствуете?
— Я понимаю, что зрителю, как и раньше, интересны истории, но он устал от мрака. Это не значит, что он устал от драматических или трагических вещей. Просто внутри них он хочет не смакования тупика, а некоего дыхания. Вот, кстати, как в спектакле «А зори здесь тихие…» — трагическая история, но в ней есть невероятный воздух и желание жить. Мне кажется, что зрителям сегодня очень важна эта энергия. Но я боюсь что-то сказать и сформулировать. Иногда лучше молчать, чем говорить. Иногда лучше наблюдать, делать, пробовать руками практически, проверять, а не теоретизировать.
«Я вообще в театр хожу редко»
— Сейчас заканчивается театральный сезон. Какие его итоги вы можете подвести: что вас поразило, заставило задуматься?
— Я с огромным удовольствием посмотрел «Ревизора» Валерия Владимировича Фокина в Александринке. Это сложная и в постановочном, и в актерском плане работа, которая произвела на меня очень хорошее впечатление.
Пожалуй, еще «Обыкновенная смерть» на Малой сцене Театра наций — тоже Валерия Владимировича Фокина с Женей Мироновым в главной роли. Очень трудная для восприятия работа, но от нее остается ощущения настоящего театра, настоящего искусства, настоящего поиска. Знаете, без подделки. Без попытки кокетничать со зрителем, заискивать перед ним и нравиться ему. Это тоже сейчас нечасто.
Но я вообще в театр хожу редко (улыбается). Работы много, с одной стороны. С другой — это все коллеги, коллеги, коллеги. Скрывать свои эмоции я не очень умею. Поэтому предпочитаю иногда не приходить куда-то, чем прийти и потом с постной рожей уходить или врать. Поэтому я хожу, когда точно понимаю: там будет что-то по-настоящему интересное.
— Если вернутся к сцене «Мельников» на Стромынке, второй сезон вы руководите этим пространством. Что уже получилось сделать, а что в планах на ближайшие годы?
— Вряд ли имеет смысл рассказывать о гигантских планах. Есть материальная сторона дела — аккуратные косметические преобразования, которые происходят в самом здании. Это обустройство на новый лад, улучшение пространств. Например, фойе мы сделали удобнее для зрителей. Сейчас займемся гримерками. На сцене технологические улучшения происходят постепенно — шаг за шагом.
С точки зрения репертуара, мы пробуем молодых режиссеров и новые молодые энергии. Какие-то спектакли получаются, какие-то не очень — это вполне естественный процесс. Театр, как любое другое искусство, не может выдавать шедевры с постоянной регулярностью: раз шедевр, два шедевр — репертуар. Поэтому мы взяли очень простую мысль: мы работаем, никуда не спешим. Пространство там интересное. И на следующий сезон есть планы.
— В конце мая из МХТ имени Чехова в Театр на Бронной переехал спектакль «Новая оптимистическая». Ждать ли еще возрождения и переезды зрителям?
— Я бы с удовольствием в свой театр забрал все свои спектакли, но не думаю, что Театр наций отдаст «На всякого мудреца». Да и в МХТ продолжают с успехом идти и «Сентрал-парк Вест», и «Мужья и жены», и «Три сестры».
— Был еще «Идеальный муж».
— «Идеальный муж» уже не идет несколько лет как. Ну, конечно, можно восстановить все спектакли, которые только были мною поставлены на разных сценах. И, уверяю вас, они будут очень хорошо собирать. Но какой в этом смысл? Благо, пока еще есть силы ставить новые спектакли.