Цецен Балакаев
ВОДЯНОЙ
Повесть о том, как рядовой Забояркин переправлял судьбу через Днепр
Воинам-победителям
Сентябрь 1943-го. Днепр. Переправа у Лютежа.
Две первые лодки разбиты прямыми попаданиями. Третью сносит течением в сторону. Случайность? Сапёр Забояркин не верит в случайности. Он вырос на воде, он знает реку как свой взвод.
Девять рейсов за ночь. Под пулемётным огнём. Под минами. В ледяной воде по горло.
250 бойцов. 17 станковых пулемётов. 12 пушек. Телефонный кабель трижды проложен через реку. Два часа в воде – устанавливал опоры для парома.
Лодка разнесена снарядом на девятом рейсе. Сапёр выжил. Вытащили товарищи. Но главное – он сделал работу. Переправил. Зацепился. Плацдарм держит.
Награда – 13 ноября 1943 года. Золотая Звезда. Восемнадцать лет.
Мальчишка с курского пруда стал водяным Днепра. Река его не взяла. Потому что он не просил – он делал.
Рассказ о том, как один человек на одной лодке переправил судьбу целой армии.
Часть первая. ПРУД
Волоконск стоял на семи ветрах и одной большой воде. Пруд, что разлился у самого дома Забояркиных, был старым, мутным, поросшим по краям осокой и кувшинками, а на середине – глубоким, тёмным, будто дыра в самый центр земли. Василий Дармидонович, отец Сашки, говаривал, что дна там никто не доставал, потому что пруд этот – глаз земной, а земля смотрит в небо и видит, кто над ней ходит.
Лодки у Забояркина-старшего выходили ладные. Не чёлны, не баркасы – а так, средь ума, для двух-трёх рыбаков, для сена, для перевозки через пруд, когда весной разливало и мостки заливало. Смолёные, лёгкие, с носом, задранным кверху, как у птицы, что затылком в воду глядит. Сашка с шести лет на них сидел, с восьми – вёсла держал, а к двенадцати уже правил сам, голосом покрикивая на младших, которые просились покататься.
– Эй, не зевай! – кричал он, отталкиваясь шестом от берега. – Ежели волна – носом встречай, не подставляй борт!
Знал, что говорил. На пруду волна бывала – злая, крутая, когда с востока ветер дул. Тогда и взрослые не выходили, а Сашка выходил. Не из удали – из любопытства. Хотелось понять, как вода дышит, как она лодку берёт за днище и тащит куда-то, как она шепчет, если пригнуться ухом к борту.
Отец, глядя на него с берега, крутил усы и хмыкал:
– Растёт водяной. Смотри, не замани его, пруд-то наш, – и сплёвывал через левое плечо, для верности.
Мать, Параскева Степановна, крестилась мелко и быстро, шептала что-то про Николу-угодника, покровителя всех, кто с водой связан. Сашка смеялся: «Маманя, какой там Никола, я сам!» – а она только рукой махала: «Тьфу ты, бесстыдник, не перечь старшим».
В сорок первом ему стукнуло шестнадцать. Война пришла в Волоконск не громом, не стрельбой – а беженцами. Потянулись из-за Днепра, из-за Десны, люди с узлами, с детьми, с коровами на верёвках. Глаза у всех были одинаковые – как у рыбы, что выбросили на берег. Сашка глядел на них и не понимал, отчего они такие. Ну война, так она где-то там, а здесь пруд, лодки, утки на воде.
Потом пришли свои – отступающие, усталые, с пылью в обмотках. Строили окопы за прудом, на бугре, у самого леса. Сашка с мужиками лопаты таскал, землю месил, отмахивался от комаров. А когда немцы подошли, он уже знал, как лежать в траншее и не дышать, как различать свист пули – вжикающий или свистящий.
Отца забрали в ополчение, мать осталась с малолетками. Сашка стал за старшего. В ноябре немцы вошли в село – чисто, аккуратно, с выправкой. Ходили по улицам, заглядывали в окна, что-то записывали в книжечки. Дважды приходили за парнями – угонять в Германию. Сашка прятался в лодке, затянутой под навес, накрытой рядном. Лежал там с братьями, затаив дыхание, а немцы топали мимо по деревянному настилу, и вода под лодкой вздрагивала от шагов.
– Водяной, – шептал ему брат Мишка. – Водяной их напугает.
– Дурак ты, – отвечал Сашка, но голос у него дрожал.
Полтора года оккупации. Полтора года есть сухой хлеб, полтора года не выходить со двора по ночам, полтора года слушать, как где-то за лесом стреляют партизаны. Сашка не геройствовал – он просто жил. Жил и ждал. Ждал, как ждёт рыба в омуте, когда вода станет чище.
Дождался. В феврале сорок третьего земля дрогнула от танков. Свои танки. По деревне пробежал крик, похожий на восторг, потом на плач, потом снова на восторг. Немцы уходили – быстро, зло, сжигая за собой амбары. Мать плакала и смеялась одновременно, а Сашка смотрел на бугор за прудом, где ещё в сорок первом рыли окопы, и видел, как оттуда спускаются солдаты в серых шинелях.
Солдаты 240-й стрелковой.
Сашка застегнул телогрейку, сунул за голенище отцовский нож, поцеловал мать в щёку и пошёл в сельсовет, где штаб расположился.
– Мне на фронт, – сказал он дежурному, парню с нашивками сержанта. – Восемнадцать в марте.
Дежурный глянул на него, хмыкнул:
– Худой какой. В сапёры – самое то. Мины – они тяжести не требуют, они головы требуют.
Шестого марта Сашку зачислили в 368-й отдельный сапёрный батальон. Приписали ему: «сапёр». Никто не спросил, умеет ли он на лодках ходить. А он умел.
Часть вторая. ВОДА
Харьков, Курская дуга, Сумская область – всё это мелькнуло в сорок третьем году, как колёса у поезда, если глядеть из тамбура. Мины, взрывчатка, мосты, настилы. Сашка привык к запаху мокрой земли, к тому, как пахнет тротил и как от него першит в горле. Привык к тому, что каждый день кто-то уходит – либо вперёд, либо в небо, либо просто исчезает, и никто не скажет куда.
К лодкам он вернулся в сентябре, у Днепра.
– Забояркин, – сказал ему лейтенант, молодой, с белым лицом и горячими глазами. – Ты говорил, что с водой дружишь?
– Так точно, – ответил Сашка. – Всю жизнь на пруду.
Лейтенант усмехнулся, но не зло – как-то даже ласково, будто Сашку маленьким ребёнком считал.
– На пруду, значит. А здесь, брат, не пруд. Здесь – Днепр-батюшка. Ты его не знаешь.
Сашка молчал. Он стоял на левом берегу, смотрел на серую воду, на второй берег – высокий, крутой, поросший кустарником, – и чувствовал, как вода зовёт. Как шепчет. Как тянет под днище невидимой рукой.
Днепр был широкий. Гораздо шире волоконского пруда. Он дышал, как живое существо: набухал от дождей, тянул течение, вздымал волны, если ветер. По нему шли корабли, когда-то. Теперь шли только лодки – и не корабли, а утлые паромы, ялики, рыбачьи челны.
Первую лодку Сашке дали вместе с двумя бойцами. Была она старая, с засмолённой пробоиной, с вёслами, что гнулись под весом. Но для Сашки она была домом. Он провёл ладонью по борту, прислушался, как вода шумит.
– Зовёт, – сказал он тихо. – Зовёт за собой.
– Кто зовёт? – переспросил напарник, рыжий парень из Сибири.
– Днепр. Он – как отец. И как мать. И как смерть.
Рыжий перекрестился, снял пилотку, почесал затылок.
– Ты это, земляк... ты того... не каркай.
В ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое сентября лейтенант собрал группу.
– Восемнадцать человек, – сказал он. – Лодка одна. Задача: переправиться, зацепиться за правый берег. Плацдарм. Держаться до подхода основных сил.
Сашка слушал и гладил весло. Весло было новое, дубовое, с лопастью, выструганной так ладно, что рука ложилась сама.
Ещё сказали, что первые две лодки уже ушли. Прямо перед ними. Нужно – сразу следом.
– Через час, – сказал лейтенант. – Занимайте места.
Сашка сел на корму. Взял весло. Нос лодки смотрел в темноту, в ту сторону, где горело и рвало. Там била немецкая артиллерия, била по воде, по песку, по кустам. Там падали наши, те, кто ушли первыми.
– Ну, Днепр, – прошептал Сашка. – Ну, батюшка. Не подведи.
Он оттолкнулся.
Часть третья. ТЕЧЕНИЕ
Лодка вышла на стремнину, и Сашка сразу понял: это не пруд. Это сила. Течение Днепра было скрытным, коварным: сверху казалось гладким, а в глубине – крутило, ворочало, сносило влево, к низкому берегу, где стояли тополя и где били немцы.
– Гребите, – крикнул Сашка. – Гребите, я правлю!
Он поставил весло почти вертикально, как лопасть руля, и начал балансировать. Лодка слушалась плохо – полная, с бойцами, с пулемётами, с ящиками. Она оседала, черпала воду бортом.
– Здорово! – крикнул кто-то из бойцов. – Здорово, Сашка!
– Молчи! – рыкнул он. – Воду береги!
Они отклонились от курса – не сильно, метров на тридцать. Сашка сам не понял, как это вышло. То ли течение, то ли рука дрогнула, то ли Днепр-батюшка решил их спрятать.
А потом ударило.
Первая лодка – взрыв. Вторая – ещё взрыв. Огонь, осколки, крик. Сашка увидел, как нос первой лодки взлетел над водой, как тело в шинели перелетело через борт, ударилось о воду и пропало.
– Ложись! – заорал он. – Ложись, мать вашу!
Но стрельба шла не по ним. Мимо. Рядом. Вода взрывалась белыми гейзерами, осколки свистели над головой, а лодка – Сашкина лодка – плыла в темноте, снесённая в сторону, потерянная для немецких прицелов.
– Живы, – выдохнул рыжий. – Живы, ядрёна вошь.
– Не каркай, – ответил Сашка. – Ещё доплыть надо.
Доплыли. В темноте, под редкими разрывами, цепляясь вёслами за воду, как за воздух. Сашка не помнил, сколько длилась переправа. Может, час. Может, вечность. Он только помнил, как дно ударило о борт – и он выскочил первым, по пояс в воде, держа лодку, чтобы её не утащило обратно.
– Давай! Давай, выгружайтесь!
Бойцы посыпались на берег, мокрые, злые, живые. Кто-то упал и не встал – осколок нашёл, но остальные – пошли. Вверх, в кусты, на плацдарм.
Сашка остался. Стоял в воде, держал лодку, и глядел на другой берег. Туда, где догорали две другие лодки.
– Мать честная, – прошептал он. – Спасибо тебе, батюшка.
Лодка скрипнула под рукой, будто ответила.
Часть четвёртая. ДЕВЯТЬ РЕЙСОВ
Той ночью Сашка переправил на правый берег – 250 бойцов с оружием.
Он не считал. Он просто вёз. Садились – полные, тяжёлые, с пулемётами «максим», с ящиками патронов. Сашка правил, балансировал, кричал на гребцов, выворачивался от течения. На втором рейсе лодка чуть не перевернулась – налетели на корягу, скрытую под водой. Сашка бросил весло, схватился за край, ногой оттолкнулся – вытянул.
– Везёт тебе, – сказал один из офицеров. – Везёт, сапёр.
Сашка не ответил. Он смотрел на воду, и вода смотрела на него.
На третьем рейсе его ранило. Осколок – маленький, горячий – чиркнул по плечу, задел ключицу. Сашка не заметил – думал, царапина. Только когда причалил, боец сказал: «Ты, земляк, весь в крови». Сашка глянул на рукав – и правда, тёмное, липкое.
– Заживёт, – сказал он. – Давай следующую.
На пятом рейсе он перевозил телефонный кабель. Трижды его прокладывал: туда, сюда и ещё раз, когда порвало снарядом. Сидел в лодке, держал кабель на коленях, боялся зацепить. Вода была холодная, октябрьская, с ледяными прожилками. Сашка замерзал, но не отпускал.
– Батюшка, – шептал он. – Дай мне довезти.
И Днепр давал.
На шестом рейсе Сашка два часа стоял в воде. Устанавливал опоры для паромной переправы. Вода доходила до груди, течение пыталось сбить с ног, а он – вбивал колья, прикручивал доски, ощущал, как тело немеет, как пальцы перестают слушаться.
– Выходи, – кричали с берега. – Окоченеешь!
– Нельзя, – отвечал Сашка. – Здесь – глубже. Надо.
На девятом рейсе его лодку разнесло прямым попаданием.
Это случилось на середине реки. Сашка вёз двух пулемётчиков и ящик с лентами. Он услышал свист – долгий, пронзительный, как у отцовского ножа, когда тот резал кожу. Крикнул: «Падай!» – и сам нырнул за борт, не раздумывая.
Снаряд ударил в носовую часть. Дерево разлетелось щепками, краска – в мелкую пыль, вёсла – как спички. Ударная волна прошла сквозь воду, толкнула Сашку в грудь, выбила лёгкие. Он потерял сознание на мгновение – или на вечность.
Очнулся под водой. В темноте. В тишине.
Не было ни пуль, ни свиста, ни криков. Была только вода – чёрная, холодная, тягучая. И голос – где-то внутри. Не голос, а ощущение. Будто Днепр шептал ему в самое ухо: «Вставай. Вставай, Сашка. Я тебя не возьму».
Он рванулся вверх. Лёгкие горели, рот открылся сам – и вода хлынула внутрь. Он захлебнулся, закашлялся, вынырнул, вдохнул – и снова ушёл под воду, потому что силы не хватило.
А потом чья-то рука схватила его за воротник. Чья-то злая, живая рука вытащила его на поверхность, перевернула на спину, потащила.
– Дыши, – кричал голос. – Дыши, сапёр!
Сашка дышал. Дышал и плакал – от холода, от боли, от странного счастья. Он был жив. Днепр его отпустил.
Часть пятая. БЕРЕГ
Его вытащил рыжий сибиряк, тот самый, который крестился и не каркал. Рыжий плавал, как утопленник, но держал Сашку мёртвой хваткой, пока не добрался до мелководья. Там их подхватили, поставили на ноги, завернули в шинели.
– Ты, – сказал рыжий, глядя на Сашку. – Ты, ядрёна вошь, девятый раз. Живой.
Сашка попытался улыбнуться, но губы не слушались. Он только покачал головой.
– Водяной, – сказал он. – Водяной меня не берёт.
– Дурак ты, – ответил рыжий, но беззлобно, и похлопал по плечу. – Иди, сушись.
Сашка пошёл. Не сушиться – к штабу. Доложить.
Лейтенант, бледный, с горящими глазами, посмотрел на него, как на привидение.
– Жив, Забояркин?
– Жив, товарищ лейтенант.
– Герой, – сказал лейтенант. – Ты, брат, герой. Ты знаешь, сколько ты перевёз?
Сашка не знал. Он вёз, сколько могли сесть. Вёз, пока была лодка. Пока были руки. Пока Днепр не сказал: «хватит».
Потом – документы, подписи, наградные листы. Сашка их не читал. Стоял, глядел в пол, слушал, как где-то за стенами падают снаряды, как воет вода, как кто-то кричит на переправе.
«Красноармеец Забояркин перевёз лично свыше 250 человек с вооружением, 17 пулемётов, 12 пушек. Трижды прокладывал телефонный кабель через реку под огнём. Более двух часов провёл в холодной воде, устанавливая опоры для паромной переправы».
Тринадцатого ноября сорок третьего ему дали Золотую Звезду.
Сашка держал её в руке, вертел, смотрел, как она блестит при тусклом свете. И думал только об одном: как там, на пруду, мать? Как там лодки отца? Плывут ли по воде утки?
Часть шестая. ТИШИНА
После Днепра была Правобережная Украина, Киев, Житомир, Бердичев, Умань. Сашка шёл вперёд, как и все. Носил шинель, сапёрную лопатку, ту самую Золотую Звезду. Глядел на воду в реках и озёрах, прислушивался, не зовёт ли. Днепр больше не звал. Он сделал своё дело.
Летом сорок четвёртого его отозвали. Направили в Ленинград, в училище. Сказали: «Будешь офицером. Будешь учить других. Твой опыт – он теперь не только твой».
Сашка не спорил. Сел в поезд, прижался лбом к холодному стеклу, смотрел на убегающие поля, леса, реки. И вспоминал.
Вспоминал, как в ночь на двадцать девятое сентября Днепр шепнул ему на ухо. Как держал его, как не дал утонуть. Как показал ему ту самую грань, за которой – или жизнь, или что-то другое, чего он не знал.
– Батюшка, – прошептал он в стекло. – Спасибо.
Поезд стучал колёсами. Вода в лужах за окном дрожала от движения.
А Сашка закрыл глаза и увидел пруд. Большой, тихий, с кувшинками у берега. И лодку отца, смолёную, с носом, задранным кверху. И мать, которая крестится и шепчет про Николу-угодника.
– Водяной, – сказал он себе и улыбнулся. – Водяной.
Послесловие
В морском фольклоре водяного называют хозяином глубин, покровителем тех, кто не боится воды и умеет её слушать. Говорят, если водяной примет тебя – ни утонешь, ни сгинешь. А если нет – берегись. Александру Забояркину Днепр стал вторым отцом. Он выжил, потому что не перечил реке. Он вёз, потому что река несла его.
И до конца своих дней, когда его спрашивали, как ему удалось, он отвечал:
– Я просто слушал воду. А она слушала меня.
16 июня 2026 года
Санкт-Петербург