В московской лавке обвешивали по правилам, и покупатель эти правила знал назубок.
– Извольте, сударыня! Ситец первейший, расцветка самоновейшая, по самой дешёвой цене. Сколько прикажете отрезать?
– Да отмерь двадцать.
Приказчик хватал деревянную мерку и принимался бойко защёлкивать ею по прилавку: раз, два, три… Так и мелькала она в проворных руках. А в куске том, читатель, и семнадцати-то полных мер не набиралось. И вот что любопытно: знала о том сама покупательница, и знала не хуже самого приказчика…
Обвес как способ скопить капиталец
Дело в том, что обсчёт и обвес в старой Москве были не пороком, не редким злодейством, а самой что ни на есть нормой торговли. Негласной, неписаной – но твёрдой. Купец и приказчик, мясник и зеленщик, суконщик и бакалейщик – недодавал на Москве всякий, кто стоял за прилавком. Так было заведено, и заведено издавна…
Иначе, говорили торговые люди, и торговать-то нельзя.
«Душа не стерпит», – посмеивались они.
С каждого отреза, с каждого золотника приказчик отщипывал малую толику в свою пользу. Капля по капле и набегал у хозяина капиталец. А там, глядишь, из лавочки выходил магазин, из мясной – торговый дом, а из вчерашнего обвесчика – степенный купец первой гильдии, жертвователь на храмы да богадельни…
Сама Москва, говорят, подарила русскому языку лукавые словечки обмишулить да вставить очки – и творцами их были, всего вернее, бойкие здешние приказчики!
Негласные «нормы»
Но, и это самое замечательное, обвешивали не как Бог на душу положит, а по мере, по уговору (была, представьте, и тут своя совесть). Существовали признанные пределы недодачи. Покуда сиделец их держался, все молчали: и покупатель, и хозяин, и сам обманутый. Дело житейское…
В этом, я полагаю, и была вся хитрая механика московского торга. Историк Вера Бокова, разбирая записки о московском быте, насчитала этих уловок великое множество, и у каждой своё лихое прозвище.
Был приём, что звался «с походом»: клали на весы будто бы лишку, отрезали мнимое лишнее, а после ловко то самое лишнее у покупателя и отбирали.
Был приём втёмную – когда шкалу весов незаметно заслоняли от покупателя то рукавом, то бумагой.
Был на бумажку – и толстая обёртка весила порой едва ли не больше, чем сам отпущенный товар.
Был на бросок: торговец с силою швырял покупку на весы и срывал её прежде, чем дрогнувшая стрелка успеет показать правду.
А был и вовсе на нахальство – когда заведомо неверную гирьку ставили прямо на глазах, нагло, в расчёте на робость да доверчивость покупателя.
И всё это, замечает Бокова, проделывалось так красиво, легко и сноровисто, что иной ротозей и обмана-то не примечал, а лишь дивился цирковой ловкости рук…
Кто меру знал и блюл, тот считался у хозяина приказчиком честным, исправным. Каково, читатель? Честным звался не тот, кто не обманывал вовсе, а тот, кто обманывал в меру да с понятием.
Как покупатель закладывал недостачу
Оттого и москвич шёл за покупкой человеком учёным, ко всему готовым. Эту самую недостачу он закладывал заранее, держал в уме, как держат малый налог в пользу торговца.
Нужно тебе семнадцать мер ткани на платье – проси двадцать, ибо в двадцати окажется как раз семнадцать. А попросишь ровно семнадцать, получишь, как прямо пишет Бокова, пятнадцать с половиною, и шей из них что хочешь.
Народ это знал и впросак не попадал. В Москве и шутку сложили: к десяти заповедям Писания прибавлен-де в торговых рядах ещё один, одиннадцатый завет – «Не зевай!». Покупатель и не зевал…
А ведь у соседей, в чопорном Петербурге, торговали, говорят, куда честнее. Тамошний купец гнилого товара не подсунет и не обмерит, зато цену заломит несусветную, без всякой уступки.
Московский же первым делом ласково скинет копейку против фабричной цены, улыбнётся, поклонится, а после непременно и обмерит, и брачок подсунет.
Поди разбери, где лучше! Там переплатишь в открытую, тут недополучишь тайком, а в кошельке-то итог выходит один и тот же…
Заходя поутру в торговые ряды, степенная московская хозяйка готовилась к битве не хуже иного бойца: она знала наперёд, что её станут обмеривать, обвешивать и охмурять на все лады, и шла на это сражение во всеоружии своей бабьей подозрительности.
И продавец, и покупатель, сойдясь у прилавка, тут же принимались кричать, божиться и торговаться, причём один без устали расхваливал товар, а другой бранил его на чём свет стоит, и оба отлично знали неписаные правила этой давней, азартной игры.
Дёшево, с бою взятая покупка делалась потом гордостью всего дома. Ею хвастались перед роднёй. О ней толковали за чаем. Право слово – не торг, а рыцарский турнир…
Щупал, мерил, божился, сбивал цену вдвое, делал вид, что уходит, – и возвращался. Та же наука была и с весом. Хозяйка, отправляясь за провизией, твёрдо помнила: на безмене у лавочника вес – не вес.
Эту ручную обманку ещё в позапрошлом столетии особым указом запретили держать в лавках, оставив одним разносчикам, да и за теми велели приглядывать строго. Толку, правда, вышло немного: гирьку и подпилить можно, и пустоту в ней высверлить, и палец на чашку незаметно опустить…
Когда поднимался шум
А когда же возмущались? Когда хватали приказчика за рукав, звали будочника, поднимали крик на весь ряд?
Только в одном-единственном случае – ежели сиделец зарывался и норму превышал! Недодал привычные два пальца – молчок, дело привычное. Оттяпал от куска лишку сверх всякой меры, тут уж держись.
– Креста на тебе нет! – вопила обманутая баба, тряся отрезом перед носом приказчика. – Это где ж видано, на этакую прорву обмерить?!
– Окстись, тётка, не голоси! – огрызался тот, багровея. – Сама, поди, не доглядела…
– Я не доглядела?! Да я лавки твои насквозь вижу, ворюга!
И сбегался народ, и гудел весь ряд. Тут выходил из задней комнаты сам хозяин – мирить, кланяться да отрезать недостающее. Выходил, заметьте, не из честности, а единственно чтобы шуму не было, чтобы покупателя не отвадить. Хозяин в таком разе и сам мог обвинить служащего в воровстве и прогнать со двора. Ибо обвес обвесом, а покупатель, он кормилец, его беречь надо!
Взгляд из сегодня
Дивишься нынче этому обычаю – узаконенному, всеми принятому плутовству. А приглядишься и видишь систему по-своему складную, даже честную в своей бесчестности. Все при ней оставались как бы при своём.
Приказчик – с прибытком. Хозяин – с капитальцем. И никто не в обиде… А покупатель – тёртый, ушлый, всё наперёд просчитавший – внакладе тоже не оставался, ибо просил с запасом и торговался до хрипоты.
Выходила не торговля, а целая игра, которой обе стороны отдавались с азартом, и удачной покупкой потом хвастались перед роднёй, как иные хвастаются охотничьим трофеем.
Так и жили, и торговали, и друг друга обманывали – по правилам, по уговору, без большой обиды. Только и спросишь себя, глядя на ту лукавую мерку в проворных руках: где же тут кончалось ремесло торговое и начиналось простое воровство, и знал ли сам приказчик, бойко щёлкая по прилавку, ту неуловимую границу?