16 июня сборная Франции начинает ЧМ-2026 матчем против Сенегала – бывшей французской колонии. Символизм слишком очевидный: против французов выходит страна, с которой их связывают колониальное прошлое, миграция, язык, футбол и сложная история постимперской идентичности.
Metaratings.ru разбирается, почему состав сборной Франции сейчас напоминает как раз Сенегал – с особенностями французского нацбилдинга, которые уходят в Средневековье, колониальную империю, Код Нуар, Революцию и три Республики.
Потомки мигрантов доминируют во Франции не только в футболе
За Сенегал теоретически могли бы выступать и некоторые игроки Les Bleus с западноафриканскими корнями – например, Усман Дембеле. Огромное количество французских футболистов африканского и карибского происхождения давно стало мемом, а для части зрителей из других стран – поводом для расистских шуток и разговоров о том, «настоящая» ли это сборная Франции.
Но внутри самой Франции эта тема устроена сложнее. Национальное и расовое разнообразие там не то чтобы «не замечают» – скорее, его стараются не превращать в официальную категорию. Французская республика по идее не делит граждан на «белых французов», «чёрных французов», «арабских французов» или «афрофранцузов» в американском смысле. Для государства есть граждане Франции. А уже вокруг этого принципа – огромный исторический, политический и культурный конфликт.
Самый банальный и естественный ответ, почему в составе много игроков африканского происхождения: у Франции была огромная колониальная империя – в Африке, Карибском бассейне, Индийском океане, Океании и Америке. Причём Франция – одна из немногих европейских держав, которая до сих пор сохранила значительные заморские территории. Гваделупа, Мартиника, Французская Гвиана, Реюньон и Майотта являются заморскими департаментами и регионами Франции. Отсюда известный факт: самая длинная сухопутная граница Франции – не с Испанией, Бельгией или Германией, а с Бразилией, через Французскую Гвиану.
Колониальное и постколониальное наследие отчётливо видно и в демографии. По данным INSEE, в 2023 году во Франции жило 7,3 млн иммигрантов, то есть 10,7% населения. Из них 3,5 млн были рождены в Африке – 48% всех иммигрантов страны.
Спорт в этой системе стал одним из заметных социальных лифтов для мигрантов, их детей и внуков. Не единственным, но самым видимым. Для футбола не нужны такие финансовые вложения, как для тенниса, гольфа или автоспорта; достаточно двора, поля, клуба и системы отбора. А французская система футбольных академий умеет превращать массовый городской талант в игроков мирового уровня.
Футбол – только вершина айсберга. Во французском баскетболе уже есть Виктор Вембаньяма, будто прилетевший с другой планеты. Волейбольная сборная Франции выиграла две последние Олимпиады, и в ней тоже хватает игроков из семей с миграционным бэкграундом. Лицо французского фигурного катания – Адам Сяо Хим Фа, родившийся в Бордо французский спортсмен с вьетнамскими корнями.
В футболе масштаб особенно заметен. На ЧМ-2026 Франция стала главным «экспортёром» футболистов: по подсчёту L’Équipe, на турнире заявлено 99 игроков, родившихся на территории страны. Из них 23 играют за «Синих», а 76 представляют другие сборные – например, Алжир, Гаити, Конго и Сенегал.
И вот здесь появляется главный парадокс. За пределами Франции многоэтничность часто воспринимают как что-то необычное: «почему за Францию играет столько темнокожих?» В самой Франции вопрос ставится иначе. Открытый биологический расизм маргинализирован: согласно докладу CNCDH (Национальная комиссия по правам человека Франции) за 2024 год, только 6% опрошенных считали, что существуют «расы, превосходящие другие». Индекс толерантности во Франции в 2024 году достиг 63 пунктов из 100 – это третий лучший результат с 1990 года.
Но важно не ошибиться: это не значит, что во Франции нет расизма. И это не значит, что индекс 63 – «один из самых высоких в мире»: CNCDH считает его как внутренний французский показатель, а не как мировой рейтинг. Скорее он показывает другое: по французским историческим меркам общество стало заметно менее терпимо к открытому расизму, но споры вокруг миграции, ислама, пригородов, ассимиляции и «настоящей французскости» никуда не исчезли.
Более того, раздражение части французского общества часто направлено не столько на происхождение игроков, сколько на вопрос лояльности и ассимиляции. Для многих «правых» раздражителем становится не темнокожий француз, который играет за Францию, а француз, родившийся и выросший во Франции, но выбравший сборную исторической родины.
Свободный африканец в колониях считался гражданином Франции
Нации в современном понимании появились относительно недавно. До Нового времени людей чаще разделяли не по национальности, а по религии, династической лояльности, провинции, сословию и подданству. Во Франции тоже раскол был не национальный, а религиозный: католики против гугенотов, то есть французских протестантов-кальвинистов.
Его последствия ощущаются до сих пор. Одна из важных особенностей французского национального строительства – недоверие к религии как к политической силе, способной разорвать общество. В этом смысле Варфоломеевская ночь 1572 года стала травмой, которая не создала современную laïcité (важнейшая часть идеологии республики) напрямую, но вошла в длинную память Франции: религиозная идентичность не должна быть выше государства. Это база идеологии современной Республики.
Однако ещё более ранний символический фундамент был заложен в 1315 году при короле Людовике X. Именно с ним связывают принцип «свободной земли Франции»: рабство в королевстве не должно существовать. В 1576 году философ и юрист Жан Боден повторил этот принцип уже почти в классической формуле: раб, ступивший на французскую землю, становится свободным.
Для сравнения: в Англии похожий принцип получил силу только после дела Сомерсета в 1772 году, в Шотландии – после дела Джозефа Найта в 1778-м, в Португалии – после реформ XVIII века. Франция в этом смысле действительно имела очень ранний юридический принцип: «в стране нет рабов».
Но это касалось прежде всего рабства, а не вообще всех форм зависимости. Крепостные в средневековой Франции были, просто к Новому времени крепостная зависимость стала намного слабее, чем в других странах. Её пережитки сохранялись до XVIII века и окончательно были сметены Французской революцией. То есть Франция не была «страной полной свободы», но в вопросе рабства у неё действительно существовал особый принцип.
Главная проблема заключалась в другом: всё это касалось европейской части Франции. В колониях ситуация была противоположной. Там рабство не только существовало, но стало важнейшей частью атлантической экономики: сахар, кофе, индиго, табак, плантации и работорговля. Для регулирования этой системы в 1685 году при Людовике XIV был издан Code Noir – «Код Нуар».
Код Нуар закреплял рабство как правовой режим. Он предписывал крещение по католическому обряду, регулировал браки, наказания, статус детей, права владельцев и порядок освобождения. В логике документа порабощённый человек не был равным субъектом права: BnF прямо пишет, что Код Нуар делал раба «движимым имуществом», которое могло быть приобретено хозяином как вещь.
Но внутри этого жестокого документа был важный парадокс – статья 59. Вот её смысл в переводе на русский:
«Даруем освобождённым те же права, привилегии и иммунитеты, которыми пользуются лица, рождённые свободными; желаем, чтобы достоинство приобретённой свободы производило в отношении их самих и их имущества те же последствия, какие счастье естественной свободы производит для других наших подданных».
Перевод на современный русский: свободный человек, вне зависимости от цвета кожи и вероисповедания, получал подданство французского короля и на базовом уровне был приравнен к белым французам. Для сравнения, в Луизиане перед ее переходом от Франции к США свободным был каждый десятый чернокожий. В соседних южных штатах – несколько десятых процента.
Но эту статью нельзя читать как современное расовое равенство. Она не означала, что «любой африканец автоматически равен белому европейцу». Она означала другое: если человек был законно освобождён, он не оставался вечным «полурабом». Он становился свободным подданным короля, мог владеть имуществом, заключать сделки, наследовать, вступать в брак и обращаться в суд.
При этом колониальное общество всё равно оставалось расовой иерархией. Белые колонисты находились наверху, порабощённые – внизу, а свободные цветные люди занимали промежуточное положение. Они были свободными, но не полностью равными.
Поэтому правильная формула такая: свободный темнокожий во французском мире не был рабом и не должен был становиться рабом просто из-за цвета кожи. Но он жил в обществе, где белые имели социальное и политическое преимущество, а права свободных цветных в XVIII веке постепенно ограничивались. И все же, они были гражданами страны.
К концу XVIII века свободные цветные стали важной группой в ряде французских колоний. В Сан-Доминго – будущей Республике Гаити – в 1789 году было около 28 тысяч свободных цветных при примерно 32 тыс. белых и примерно 500 тыс. рабов. Абсолютно уникальная ситуация для того времени.
В самой Франции их было намного меньше: оценки по последней четверти XVIII века дают примерно 4-5 тысяч цветных, одновременно проживавших в стране. Но даже эти цифры важны: они показывают, что «чёрная Франция» не появилась только в XX веке. Она имеет более длинную историю – через слуг, моряков, солдат, ремесленников, свободных людей цвета, вольноотпущенников и выходцев из колоний.
Как Франция выстроила нацбилдинг через государственность
Следующая ключевая дата – 1789 год. Французская революция изменила не только Францию, но и всю западную цивилизацию. Революция случилась не из-за рабства, но после 1789 года его стало гораздо труднее оправдывать. В 1794-м революционная Франция впервые отменила рабство в колониях. В 1802-м Наполеон Бонапарт восстановил его там, где Франция ещё могла это сделать. Окончательная отмена произошла уже во Второй республике: декретом от 27 апреля 1848 года рабство было отменено во всех французских колониях и владениях.
Для почти 250 тысяч мужчин, женщин и детей это означало не только свободу, но и французское гражданство. Вот здесь и появляется главный нерв французской модели. Франция одновременно была республикой универсального равенства и колониальной империей. Она могла говорить: «все граждане равны», но в колониях строила систему неравенства. Она могла запрещать рабство в метрополии, но веками допускала его за океаном. Она могла не делить граждан по расе в теории, но на практике сохраняла колониальные и расовые иерархии. Именно из этого противоречия выросла современная Франция.
В XIX веке по Европе распространялись расовые и колониальные теории, оправдывавшие власть одних народов над другими. Франция не была исключением. У неё тоже была «цивилизаторская миссия», колониальное высокомерие и неравноправие. Но одновременно во французской республиканской традиции укреплялась другая идея: нация – это не кровь, не раса и не религия, а политическое сообщество граждан.
Сегодня эта логика закреплена в Статье 1 Конституции Пятой республики:
Франция является неделимой, светской, демократической и социальной республикой и обеспечивает равенство всех граждан перед законом без различия происхождения, расы или религии.
Именно здесь ключ к пониманию современной французской идентичности.
Французский национализм в республиканской версии не строится на цвете кожи. Он строится на гражданстве, французском языке, laïcité, общей школе, лояльности государству и «идеалах Республики». Для этой модели француз – это не обязательно потомок галлов, франков или католиков из старой провинции. Француз – это гражданин Франции, принимающий её законы, язык публичной жизни и республиканскую культуру.
Поэтому Франция не любит американскую модель вроде «African-American». Термин «афрофранцуз» существует, но он не является официальной государственной категорией и употребляется иначе. Государство предпочитает не признавать политические общины внутри нации: не «чёрные французы», «арабские французы» и «белые французы», а просто французы. Неважно, откуда твои предки – ты француз и твои дети будут французами.
Французские «правые» не любят футболистов, выступающих за африканские сборные
Но это не значит, что общество не видит происхождение. Ещё как видит. Просто конфликт формулируется иначе. Во Франции часто спорят не о том, «какой у тебя цвет кожи», а о том, «насколько ты ассимилирован», «ставишь ли ты Францию выше другой принадлежности», «не живёшь ли ты общиной», «принимаешь ли лаисите», «поёшь ли Марсельезу», «выбираешь ли сборную Франции или страну родителей».
Более того, и в прошлом мигранты сильно влияли на сборную. Главные лица французского футбола XX века тоже были детьми миграции и периферий Франции. Раймон Копа родился во Франции в семье польских иммигрантов; его фамилия при рождении – Копашевский. Мишель Платини – потомок итальянских переселенцев. Зинедин Зидан – сын алжирских родителей. Жюст Фонтен родился в Марокко, тогда находившемся под французским протекторатом, и был наполовину испанцем.
Современные Les Bleus продолжают ту же линию, только теперь главный визуальный маркер – не польские, итальянские или испанские фамилии, а африканские и карибские корни. И в современной Франции расизм чаще направлен не напрямую на цвет кожи, а на вопрос ассимиляции. Это особенно заметно в риторике «правых» и «ультраправых».
Rassemblement National – партия, главным политическим лицом которой остаётся Марин Ле Пен, официально не говорит, что француз африканского происхождения «не француз». Её логика другая: француз должен полностью ассимилироваться, ставить Францию выше любой другой принадлежности и не требовать отдельного общинного статуса.
Это не биологический расизм в старом смысле. Это культурный и ассимиляционный национализм. Но на практике под подозрение чаще всего попадают именно французы с африканскими, магрибскими или арабскими корнями.
Le Monde писал, что крайне «правая» критика сборной Франции тянется как минимум с 1996 года, когда Жан-Мари Ле Пен, отец Марин, атаковал Les Bleus за их многоэтничный состав и сомневался, насколько они представляют французскую нацию. В 2024 году снова вспыхнули споры о двойном гражданстве, «французах иностранного происхождения» и «национальном приоритете».
Но к игрокам сборной отношение часто двойственное. Пока футболист выбирает Францию, побеждает за Францию и вписывается в республиканский миф, он становится символом успешной ассимиляции. Когда игрок, родившийся во Франции, выбирает Алжир, Сенегал, Марокко, ДР Конго или другую страну происхождения родителей, часть общества воспринимает это как отказ от Франции.
Вот почему французская сборная – это не просто футбольная команда. Это витрина республиканского проекта. Иногда красивая, иногда противоречивая. Большое количество темнокожих игроков в сборной Франции может выглядеть необычно для тех, кто представляет Францию как старую белую католическую страну из учебника XIX века. Но современная Франция – это не только Париж, Нормандия и Бургундия. Это ещё и Гваделупа, Мартиника, Гвиана, Реюньон, Майотта, Африка, Магриб, Карибы и так далее. Современный состав сборной Франции – это не причуда и не отказ от истории. Наоборот, прямой подчеркивание всего, что происходит в стране уже почти 700 лет.
Франция рано выработала универсалистский язык свободы и подданства, но веками совмещала его с рабством, колониальной иерархией и дискриминацией. Потом Революция, отмена рабства, республика, laïcité, деколонизация и массовая миграция создали современную модель, в которой гражданин должен быть просто французом.
Но на практике французам африканского происхождения всё ещё приходится доказывать свою французскость чаще, чем белым французам. Поэтому нынешний состав сборной Франции – не парадокс и не мем. Это история страны, просто собранная в 26 футболистов. И цвет кожи футболистов не мешал всей стране распевать серенады игрокам после победы в 2018-м.